Письма принесли все сразу, в последний день марта. Джейн не пошла в Святую Агату: накануне у нее немного болело горло, и мама решила, что ей лучше остаться дома. Но горло почти прошло, и Джейн была вполне счастлива. Скоро апрель – не совсем весна, но хоть надежда на весну. Еще два месяца с небольшим, и настанет июнь – время свидания с ненаглядным Холмом. Она уже планировала, как расширит свой садик – например, посадит ряд шток-роз внизу у плотины. Она их посеет в августе, и следующим летом они будут цвести.

Бабушка, тетя Гертруда и мама уехали к миссис Моррисон на бридж и чай, так что всю дневную почту Мэри принесла Джейн – а та тут же набросилась на три письма, адресованные ей. Одно от Полли, одно от Щепки, одно… Джейн опознала разборчивый почерк тети Айрин.

Первым она прочитала письмо от Полли – славное письмо, очень смешное, с кучей шуток с Холма над Маяком. Там была одна новость про папу: он в ближайшее время собирается съездить в Америку, в Бостон, в Нью-Йорк или еще куда. Полли что-то темнила. А дальше шел абзац, над которым Джейн от души посмеялась… чтобы потом уже не смеяться очень долго. Оглянувшись вспять через много-много лет, она поняла, что это был последний смех ее детства.

«Мистер Джулиус Эванс на прошлой неделе ух как разозлился, – писала Полли. – Потому что у него в бочонке со свежим кленовым сиропом утонула крыса, и он страшно сокрушался – теперь придется все вылить. А папа говорит, да ничего он не стал выливать, так что мы теперь на всякий случай берем сироп у Джо Болдуина».

Все еще хохоча, Джейн вскрыла письмо от Щепки. И ей тут же попался на глаза один абзац на второй странице:

«Тут все говорят, что твой папа собирается получить у янки развод и жениться на Лилиан Морроу. Значит, она теперь будет твоей мамой? Как оно тебе? Наверное, по правильному она будет твоей мачехой, только это совсем смешно, когда твоя настоящая мама жива. А у тебя фамилия поменяется? Карауэй говорит, что нет, но у них в Америке все не как у людей. В общем, я надеюсь, что ты все равно приедешь летом на Холм над Маяком».

Джейн замутило и затрясло от ужаса, она выронила письмо и схватила другое, от тети Айрин. А она еще гадала, с чего бы тетя Айрин решила ей написать… Теперь все стало понятно.

В письме было написано: тетя Айрин подозревает, что ее брат Эндрю собирается поехать в Америку и провести там довольно много времени, чтобы получить американский развод.

«Может, конечно, душенька, это и не так. Мне он ничего не сказал. Но тут все про это судачат, а ведь не бывает дыма без огня, и я полагаю, что тебе нужно к этому подготовиться. Я знаю, что некоторые его друзья уже много лет советовали ему развестись. Со мной, правда, он никогда это не обсуждал, а я ему ничего не говорила ни за, ни против. По некой совершенно мне неведомой причине он в последние два года перестал со мной откровенничать. Но у меня сложилось впечатление, что его материальное положение крайне неудовлетворительно. Уверена, ты не станешь из-за этого переживать… Если бы я боялась, что ты станешь переживать, то не стала бы тебе этого писать. Ты настолько здравомыслящая… я не раз замечала, что ты крайне зрелая для своих лет. Но, разумеется, если мои подозрения справедливы, для тебя многое изменится. Он, возможно, женится снова».

Если вы когда-нибудь видели, как гаснет пламя свечи, вы поймете, как выглядела Джейн, когда вслепую брела к окну. День выдался мрачный, с зарядами ледяного дождя. Джейн смотрела на жестокую, отталкивающую, безжалостную улицу и ничего не видела. Никогда еще она не испытывала столь жгучего стыда, столь жгучего горя. Одновременно ей казалось, что она должна была это предвидеть. Прошлым летом постоянно проскальзывали разные намеки. Она вспомнила ласковое «Дрю» Лилиан Морроу и папину откровенную радость в ее обществе. А теперь, если эта мерзость правда, значит Джейн больше никогда не поедет на лето на Холм над Маяком. Они что, посмеют жить вместе в доме на Холме? Лилиан Морроу – ее мать! Бред какой-то! Никто, кроме ее мамы, не может быть ее мамой. Это просто немыслимо. При этом Лилиан Морроу будет папиной женой.

И все это происходило на протяжении последних недель, когда Джейн была так счастлива и так ждала прихода июня.

«Я, наверное, никогда уже ничему не смогу радоваться», – с ужасом подумала Джейн. Все вдруг утратило смысл. Ей показалось, что ее отмежевали от привычного мира. Она будто бы смотрела на жизнь и на людей в широкий конец бинокля Тимоти Соля. Казалось, что с тех пор, как она смеялась над письмом Полли про вылитый (или не вылитый) кленовый сироп мистера Эванса, прошли долгие годы.

До конца дня Джейн мерила шагами свою комнату. Не решалась присесть ни на миг. Ей казалось: пока она двигается, вместе с ней двигается ее боль – и остается выносимой. А стоит остановиться, боль ее раздавит. Впрочем, к ужину к ней вернулась способность мыслить. Она должна узнать правду – после этой мысли ей тут же стало понятно, что делать. Причем немедленно.

Она пересчитала, сколько денег осталось от папиного подарка. Впритык, но хватит на билет до острова в одну сторону. На еду и первый класс в поезде уже не останется, но это не важно. Джейн знала, что не сможет ни есть, ни спать, пока не узнает правду. Она спустилась к ужину – Мэри подала его в утренней столовой – и попыталась хоть что-то съесть, чтобы служанка ничего не заподозрила.

Мэри заподозрила.

– Горло сильнее болит, мисс Виктория?

– Нет, с горлом все в порядке, – ответила Джейн. Ей самой показался странным собственный голос, как будто говорил кто-то другой. – Мэри, ты не знаешь, в котором часу вернутся мама и бабушка?

– Обещали поздно, мисс Виктория. Вам же известно, что бабушка с тетей Гертрудой собирались обедать у дяди Уильяма, они там встречаются со старыми друзьями, а мама едет на вечеринку. Она вернется после полуночи, а старую хозяйку Фрэнк должен забрать в одиннадцать.

Поезд дальнего следования уходил в десять. Времени у Джейн еще было хоть отбавляй. Она поднялась к себе, сложила в небольшую сумку самое необходимое, прихватила коробочку имбирного печенья с прикроватной тумбочки. Ночная тьма зловеще глянула на нее через окно. Дождь опять застучал в стекла. Ветру было очень одиноко среди облетевших вязов. Джейн когда-то числила дождь и ветер среди своих друзей, но сейчас они вдруг обернулись врагами. Все пытались причинить ей боль. Всё в ее жизни сгубили, вырвали с корнем. Джейн надела пальто и шляпу, взяла сумку, зашла к маме в комнату, прикрепила к подушке записочку и тихонько спустилась вниз. Мэри с Фрэнком ужинали на кухне, дверь туда была закрыта. Джейн тихонько позвонила и вызвала такси; к его приезду она уже ждала снаружи. Джейн спустилась по ступеням крыльца дома номер 60 и в последний раз прошла через мрачные чугунные ворота.

– На вокзал, – сказала она шоферу.

Они помчались по мокрой улице, напоминавшей черную реку с утонувшими в ней огнями. Джейн собиралась узнать правду у единственного человека, который эту правду знал… у отца.