В конце одного серебристо-голубого мартовского дня Джейн учила уроки у себя в комнате и была вполне счастлива. Утром она получила восторженное письмо от Джоди. Все письма от Джоди были теперь восторженными и полными интереснейших новостей с Королевского пляжа. На прошлой неделе отпраздновали рождение Джейн, она теперь официально стала «долговязым подростком». В тот день произошло две приятных вещи. Тетя Сильвия повезла их с Филлис по магазинам, и Джейн купила две очаровательных вещички для своего дома на Холме: прелестную старинную медную чашку и смешной латунный молоточек для стеклянной двери. Он был в форме собачьей головы с болтающимся высунутым языком, а глаза смеялись, как у настоящей собаки.
Открылась дверь, вошла мама, одетая к ужину в ресторане. На ней было изумительное платье-футляр из бежевой тафты с сапфирового цвета бантиком на спине, дивные плечи прикрывала синяя бархатная жакетка. Туфельки тоже были синие, на тонких золотых каблучках, а волосы были убраны по-новому – гладкий плоский узел на макушке и озорные кудряшки у шеи.
– Мама, как ты прекрасно выглядишь! – воскликнула Джейн, глядя на нее с восхищением. А потом добавила, сама того не желая, словно помимо воли: – Вот бы папа тебя сейчас увидел! – и тут же съежилась от ужаса. Ей же велели никогда не упоминать папу при маме, а она забыла. Вид у мамы был такой, будто ее хлестнули по лицу.
– Боюсь, его бы совсем не заинтересовало это зрелище, – произнесла она горько.
Джейн промолчала. Ей просто нечего было сказать. Откуда ей знать, заинтересовал бы папу мамин вид или нет? Но все же… все же… она не сомневалась в том, что он по-прежнему маму любит.
Мама села на обитый ситцем стул.
– Джейн, – сказала она, – я хочу рассказать тебе одну вещь про мое замужество. Не знаю, что ты об этом слышала с другой стороны… а другая сторона, разумеется, имеет право на свой взгляд… но я хочу, чтобы ты выслушала мою версию. Мне кажется, тебе следует это знать. Нужно было рассказать раньше, но… было так больно.
– Мама, не надо рассказывать, если тебе больно, – искренне попросила Джейн (а сама подумала: «Я и так про это знаю куда больше, чем тебе кажется»).
– Нет, я должна. Я хочу, чтобы ты поняла некоторые вещи… и не винила меня слишком сильно…
– Я тебя ни в чем не виню, мама.
– Между тем я во многом виновата… теперь-то я это знаю, но уже слишком поздно. Я была молодая и глупая, такая беззаботная, счастливая юная невеста. Я… я… сбежала, чтобы выйти замуж за твоего папу, Джейн.
Джейн кивнула.
– Ты это уже знаешь. А что еще, Джейн?
– Только что ты сбежала и поначалу была очень счастлива.
– Счастлива? Ах, Джейн-Виктория, я… я была… невероятно счастлива. Но на самом деле… брак наш оказался совсем неудачным, лапушка.
(«Похоже, она повторяет бабушкины слова».)
– Я не должна была так поступать с матерью… ведь я – все, что у нее осталось после папиной смерти. Но она меня простила…
(«И сделала все, чтобы испортить ваши с папой отношения!»)
– В первый год мы были очень счастливы, Джейн-Виктория. Я обожала Эндрю… эту его улыбку. Ты знаешь, как он умеет улыбаться.
(«Еще бы не знать!»)
– Нам было так хорошо вдвоем. Мы читали стихи у костров рядом с бухтой. Разведение костра стало у нас особым ритуалом… Жизнь была так прекрасна. Я с предвкушением ждала каждого нового дня, как теперь жду с ужасом. За первый год мы поссорились всего один раз… уже и не помню, по какому поводу… из-за какой-то глупости… а потом я поцеловала морщинку у него на лбу, на этом все и кончилось. Я считала себя самой счастливой женщиной на свете. Ах, если бы все так и продолжалось!
– А почему не продолжилось, мама?
– Я… сама не знаю. Да, хозяйка я была так себе, но мне кажется, дело не в этом. Я не умела готовить, но наша служанка неплохо справлялась, да и тетушка Эм приходила мне помочь. Она была такой славной! И еще я все время путалась в счетах, складывала цифры по восемь раз и получала восемь разных результатов. Но Эндрю над этим только смеялся. А потом родилась ты…
– И тут-то и начались все беды! – выкрикнула Джейн, которую постоянно преследовала эта горькая мысль.
– Не сразу, моя Джейн-Виктория, не сразу. Но Эндрю будто переменился после того, как…
(«А может, это ты переменилась, мама?»)
– Он ревновал меня к тебе, Джейн-Виктория…
(«Нет, не ревновал… совсем не ревновал. Обижался немного… Ему не нравилось, что раньше он был у тебя на первом месте, а теперь на втором. Ему тогда так казалось».)
– Он говорил: «Твой ребенок», «Твоя дочь», как будто и не его. Он даже подшучивал над тобой. Сказал однажды, что у тебя лицо как у обезьянки.
(«А Кеннеди совсем не понимают шуток».)
– А это было не так. Ты была невероятно миленькой. Более того, Джейн-Виктория, ты оказалась настоящим чудом. Так было весело укладывать тебя вечером в кроватку, смотреть на тебя спящую.
(«А ты сама, мама, тоже была ребенком, только большим».)
– Эндрю сердился, что я теперь редко с ним куда-то хожу. А как я могла? Таскать тебя с собой мне казалось вредно, оставить тебя я не могла. Но ему было безразлично… безразлично почти с самого начала. Его сильнее меня занимала эта его книга. Он запирался в кабинете на целые дни, а про меня полностью забывал.
(«Но ты почему-то считаешь, что ревновал он, а не ты».)
– Видимо, я просто не гожусь в жены гения. Я, разумеется, знала, что я для него недостаточно умна. Айрин это видела и от меня не скрывала. Для него она была важнее, чем я…
(«Ну уж нет! Такого точно не случалось!»)
– У нее было на него больше влияния, чем у меня. Важные вещи он сперва рассказывал ей, а уж потом мне…
(«Потому что она вечно пыталась все выведать прежде, чем он сам захочет кому-то сказать».)
– Он считал, что я совсем ребенок, и, если что-то задумывал, сперва советовался с ней, а уж потом со мной. Из-за Айрин я чувствовала себя тенью в собственном доме. Мне кажется, ей нравилось меня унижать. Она была такой любезной, улыбчивой…
(«Кто бы сомневался!»)
– …но я в ее присутствии всегда тушевалась. Она на меня смотрела свысока…
(«А то я не знаю!»)
– «Да, я заметила», – говорила она. И столько было в этих словах яда – как будто она постоянно за мной шпионит. Эндрю говорил, я все придумываю. А я не придумывала… Но он неизменно вставал на ее сторону. Айрин никогда меня не любила. Она хотела, чтобы Эндрю женился на другой, мне потом передали: она с самого начала всем говорила, что наш брак развалится.
(«И приложила к этому много усилий».)
– Она постоянно отталкивала нас друг от друга… понемножку… по пустякам. А я была бессильна.
(«Ты бы справилась, если бы не была такой бесхребетной, мама».)
– Эндрю сердился на меня за то, что я не люблю его сестру, а сам ненавидел моих родственников. Постоянно оскорблял в разговорах маму… не разрешал мне ездить к ней в гости… брать у нее подарки… деньги… Ах, Джейн-Виктория, в последний год все было просто ужасно. Эндрю на меня почти не смотрел.
(«Потому что ему было очень больно».)
– Мне казалось – я замужем за человеком, которого совсем не знаю. Мы постоянно говорили друг другу неприятные вещи…
(«Я как раз вчера прочитала в Библии: „Смерть и жизнь – во власти языка“[46]. Верно… совершенно верно!»)
– А потом мама написала мне и пригласила приехать в гости. Эндрю сказал: «Поезжай, если хочешь», вот так просто. А Айрин добавила: это шанс поправить наши отношения…
(«Так и вижу ее улыбку».)
– Я поехала. И… и… мама захотела, чтобы я осталась. Она видела, что я несчастна.
(«И не преминула этим воспользоваться».)
– Я не могла больше жить с человеком, который меня ненавидит, Джейн-Виктория… не могла… и поэтому… поэтому я написала ему, что будет лучше, если я не вернусь. Я… я сама не знаю… Все как будто бы происходило не наяву… Если бы он в ответ позвал меня вернуться… но он не позвал. Я больше ничего от него не слышала, пока не пришло то письмо, где он просил, чтобы ты к нему приехала.
Джейн молчала, пока мама не закончила свой рассказ, только в паузах думала свои мысли, – но тут не сдержалась:
– Он писал!.. Писал и просил тебя вернуться, а ты ему не ответила… Ты не ответила, мама.
Мать и дочь молча смотрели друг на друга в тишине большой, красивой неприветливой комнаты.
А потом мать прошептала:
– Я не получила его письма, Джейн-Виктория.
Обсуждать эту тему они не стали. Обе прекрасно знали, что случилось с письмом.
– Мама, еще не поздно…
– Нет, лапушка, поздно. Слишком многое стоит между нами. Я не могу снова порвать с мамой… Второй раз она меня не простит… И она так меня любит. Я – все, что у нее есть…
– Чушь! – отрывисто выпалила Джейн, как оно свойственно Стюартам. – У нее есть тетя Гертруда, дядя Уильям и тетя Сильвия.
– Это… это совсем другое. Она не любила их отца. А еще… не могу я ей дать отпор. Кроме того, ему я больше не нужна. Мы чужие люди. Вот только, Джейн-Виктория, жизнь утекает попусту… как вода сквозь пальцы. Чем отчаяннее я пытаюсь ее удержать, тем быстрее она утекает. Я и тебя потеряла…
– Что ты, мама!
– Да, ты теперь принадлежишь не столько мне, сколько ему. Я не виню тебя… что ты с этим можешь поделать? Но с каждым годом ты будешь принадлежать ему все больше… и в результате мне совсем ничего не останется.
Вошла бабушка. Подозрительно посмотрела на них обеих.
– Ты забыла, что едешь на ужин, Робин?
– Похоже, что да, – странным голосом ответила мама. – Но не важно… теперь я вспомнила. И… и больше уже не забуду.
Когда мама вышла, бабушка не сразу за ней последовала.
– Что ты такое сказала, чтобы так расстроить свою мать, Виктория?
Джейн посмотрела на нее недрогнувшим взглядом:
– Что случилось с письмом, которое папа написал маме много лет назад, в котором просил ее вернуться?
Бабушкины холодные и жестокие глаза вдруг полыхнули огнем.
– Вот оно что? И ты считаешь, что это твое дело?
– Да, считаю, поскольку я их дочь.
– Я поступила с ним так, как считала нужным, – я его сожгла. Она осознала свою ошибку, вернулась ко мне, причем я заранее знала, что она вернется. Я не хотела, чтобы она вновь сбилась с пути. Не строй козней, Виктория. Я пока еще в состоянии переиграть вас всех.
– Никто не строит козней, – ответила Джейн. – Но я хочу сказать тебе одну вещь, бабушка. Мама с папой все еще любят друг друга, и я это знаю.
Бабушкин голос был холоднее льда:
– Не любят. Все эти годы мать твоя была счастлива – пока ты не начала бередить в ней воспоминания. Оставь ее в покое. Она моя дочь, и никто посторонний не сможет встать между нами: ни Эндрю Стюарт, ни ты, ни кто-то иной. Будь любезна, запомни это.