В один прекрасный день по дорожке к дому проковыляла синяя двуколка и выгрузила во дворе большой ящик.

– Там фарфор и серебро моей мамы, Джейн, – пояснил папа. – Я подумал, может, тебе понравится. Тебя назвали в ее честь. Все это не распаковывали с тех пор, как… – Тут папа осекся, и на лице его появилась морщина, которую Джейн всегда хотелось разгладить. – Уже много лет не распаковывали.

Джейн прекрасно знала, что именно хотел сказать папа: «С тех самых пор, как уехала твоя мама» – или что-то в этом духе. Она внезапно сообразила, что папа не в первый раз обустраивает дом, не в первый раз с веселым воодушевлением выбирает обои, ковры и занавески. Он наверняка уже проделывал это вместе с мамой. Причем с тем же азартом… или даже с большим. Мама наверняка принимала все его предложения по обустройству. Она никогда не противилась тому, как все было устроено на Веселой улице. Джейн гадала, где находится дом, в котором раньше жили папа с мамой… дом, где она родилась. Очень ей о многом хотелось у папы спросить, но она не решалась. И ведь папа такой замечательный. Почему мама от него уехала?

Распаковывать ящик с вещами бабушки Стюарт оказалось очень интересно. Там лежали замечательные вещицы из стекла и фарфора: бело-золотой обеденный сервиз, стеклянные бокалы на тонких ножках, причудливые симпатичные тарелочки. И серебро! Чайный прибор, вилки, апостольские ложки[10] и солонки.

– Серебро нужно почистить! – восторженно объявила Джейн.

Как это будет здорово – чистить и мыть все эти тонкие и изящные тарелочки! Намного интереснее, чем чистить луну, которая отчасти утратила былое очарование. Джейн и так хватало хлопот содержать свой дом в чистоте, лазать на луну стало некогда. Да и луна здесь, на острове, похоже, не нуждалась в чистке.

В ящике оказались и другие очаровательные вещицы: картины и замечательная рамочка, в которую было вставлено вышитое синей и алой шерстью изречение: «Да пребудет мир Господень в этом доме». Джейн это очень понравилось. Они с папой долго судили, куда повесить картинки; в результате все они были размещены, и дом совершенно преобразился.

– Повесил на стену картину – и стена с тобой подружилась, – говорил папа. – А у пустой стены вид враждебный.

Изречение они разместили у Джейн в спальне, и теперь каждый вечер перед сном и каждое утро перед подъемом Джейн его перечитывала, как молитву.

После прибытия ящика постели заблистали изумительными лоскутными одеялами. Бабушка Стюарт сшила целых три штуки: в квадратик, в елочку и в звездочку. В елочку Джейн положила на папину кровать, в синий квадратик – на свою, а в алую звездочку определила на полку до того дня, когда они купят кровать в свободную комнату.

Еще в ящике нашлись бронзовый солдатик на коне и блестящая медная собачка. Солдатик обосновался на полке с часами, а собачку папа попросил посадить к нему на письменный стол, чтобы та не давала озорничать его фарфоровой кошке. Папин письменный стол привезли от мистера Мида и поставили у него в кабинете; то был старый отполированный стол из красного дерева с выдвижными ящиками и ячейками для бумаг. Кошка сидела на одном углу – белая кошка в зеленых пятнышках, с длинной змеиной шеей и блестящими бриллиантовыми глазами. По некой неведомой Джейн причине папа эту кошку очень ценил. Он перевез ее из Бруквью на Холм, держа в руке, чтобы не разбилась.

А главным сокровищем Джейн стала голубая тарелка, поперек которой летела белая птица. С того дня Джейн ела только с нее. А еще ей страшно понравились старые песочные часы с золотистым песком, на ореховой подставке.

– Начало восемнадцатого века, – пояснил папа. – Мой прадедушка был лоялистом[11] и в Канаду приехал почти ни с чем, только с этими часами… и еще со старым медным чайником. Кстати, а вот он. Будет тебе, Джейн, еще что почистить. А вот старая фарфоровая миска в сине-белую полоску. Мама в ней смешивала салаты.

– Я тоже буду, – вставила Джейн.

На самом дне ящика нашлась маленькая коробочка. Джейн тут же ее схватила.

– Папа, а это что?

Папа коробочку отобрал. На лице у него появилось странное выражение.

– Да так, ничего.

– Папа, это медаль «За особые заслуги»! У мисс Колвин такая лежала в ее комнате в Святой Агате. Ее брата наградили во время Великой войны[12]. Папа, неужели ты… ты…

Джейн даже задохнулась от гордости.

Папа пожал плечами:

– Да уж, мою умненькую Джейн не проведешь. Я ее получил при Пашендейле. Когда-то я ею гордился. Она вроде как что-то значила, когда… Выбрось ее.

Папин голос звучал непривычно свирепо, но Джейн не испугалась. Она не боялась, когда ему случалось мимоходом вспылить. Вспыхнуло – и угасло, подобно молнии из летней тучи, и вот уже снова светит солнце. Папа никогда не сердился на Джейн, но, говоря словами дядюшки Надгроба, мог огрызнуться.

– Не собираюсь я ее выбрасывать. Я ее сохраню, папа.

Папа снова пожал плечами:

– Ну, главное – мне не показывай.

Джейн убрала медаль в ящик своего стола и каждый день ею любовалась. В тот день, после всех треволнений, связанных с распаковкой ящика, она вместо соли положила в ирландское рагу, которое готовила к обеду, сахарную пудру – и на некоторое время стыд затмил для нее безоблачные радости жизни. Впрочем, Смешок это рагу слопал с большим удовольствием.