На следующее утро Джейн, к своему ужасу, заспалась и, примчавшись вниз, обнаружила там ошеломительное зрелище: папа возвращался от Джимми-Джонов, неся на голове кресло-качалку. А еще в руке у него была решетка для жарки мяса.

– Пришлось взять взаймы, а то на чем бы мы жарили треску, Джейн? А еще миссис Джимми-Джон уговорила меня забрать это кресло. Сказала, что раньше оно принадлежало тетушке Матильде Джолли, а у них столько кресел-качалок, что они во всех даже посидеть не успевают. Я сварил кашу, тебе жарить треску.

Джейн треску пожарила, заодно прижарив себе лицо. Треска получилась очень вкусной. А вот каша оказалась слегка комковатой.

«Повар из папы, похоже, так себе», – подумала Джейн приязненно. Однако вслух этого не сказала и даже героически глотала комки. Папа – нет: он сложил их на краю тарелки и вопросительно посмотрел на дочь.

– Статьи писать я умею, Джейн, а вот кашеварить нет.

– А тебе больше и не придется кашеварить. Я больше никогда не буду просыпать, – пообещала Джейн.

Нет в жизни большей радости, чем радость от собственных достижений. Джейн сполна это осознала в последующие недели – правда, не сумела выразить такими красивыми словами. Старый дядюшка Надгроб, мастер на все руки округа Королевский пляж – настоящая его фамилия была Нейгроп, и у него в целом мире не было ни единого родственника, – поклеил им обои во всех комнатах, залатал крышу и починил ставни, выкрасил домик в белый цвет с зеленой окантовкой и научил Джейн, как, где и когда копать устриц. У него было симпатичнейшее розовое личико с седыми бакенбардами до подбородка.

Джейн, бурля энергией, вкалывала, как бобер: убирала за дядюшкой Надгробом, расставляла мебель, которую поштучно приносил папа, развешивала по всему дому занавески.

– Эта девочка умеет быть в трех местах одновременно, – говорил папа. – Прямо не знаю, как она управляется… Похоже, колдовство все-таки существует.

Джейн оказалась очень ловкой – у нее ладилось почти все, за что она бралась. Здорово жить в месте, где можно показать свою ловкость. У нее образовался собственный мирок, в котором она была очень значимым человеком. Сердце ее сутки напролет пело от радости. Жизнь превратилась в нескончаемое приключение.

В свободное от уборки время Джейн готовила. Она штудировала «Кулинарную книгу для начинающих» все время, когда не была занята, и ходила по дому, непрерывно бормоча: «Берем столовую ложку с горкой» и прочее в таком роде. Поскольку раньше она много наблюдала за Мэри, а также потому, что была прирожденной кулинаркой, получалось у нее отменно хорошо. Печенье выходило хрустящим, а жаркое прожарилось с первой попытки. Впрочем, в один прекрасный день она все-таки слишком занеслась и подала на десерт нечто, что человек жалостливый мог бы назвать сливовым пудингом. Дядюшка Надгроб отведал – и ночью ему пришлось вызывать врача… точнее, он сам так сказал. На следующий день он принес себе собственный ужин: холодную ветчину и холодные блины, все это было увязано в красный платок, а Джейн сказал, что он на диете.

– Этот ваш вчерашний пудинг, мисс, он для меня маленько жирноват оказался. Не привык мой желудок к готовке по-торонтски. Там эти, как их, витамины… Видимо, их надо с детства есть, чтобы они переварились.

Друзьям своим он поведал, что от такого пудинга даже у крыс животы бы скрутило. Тем не менее Джейн ему нравилась.

– Отменная у вас дочурка, – говорил он папе. – Нынче большинство девчонок пустозвонки и белоручки. А ваша отменная – право слово, сэр, отменная.

Как папа с Джейн над этим хохотали! Папа восторженным тоном обращался к ней Отменная Джейн, пока шутка им не надоела.

Джейн тоже нравился дядюшка Надгроб. Собственно говоря, главное, что так поражало ее в новой жизни, это количество людей, которые ей нравились. Казалось, все, кто встречался на ее пути, были ей родными по духу. Она думала: наверное, дело в том, что островитяне добрее или как минимум любезнее, чем жители Торонто. Джейн не понимала, что перемена произошла в ней самой. Она перестала быть запуганной, зачуханной, исчезла вызванная страхом неловкость. Она чувствовала себя как рыба в воде, а еще ее звали Джейн. Она дружелюбно относилась ко всему миру, и мир платил ей той же монетой. Ей позволяли любить что угодно и кого угодно, и никто не упрекал ее в дурновкусии. Возможно, бабушка бы наотрез отказалась общаться с дядюшкой Надгробом, но понятия на Холме над Маяком сильно отличались от понятий в доме номер 60 по Веселой улице.

Что же до Джимми-Джонов, то Джейн казалось, что их она знает всю жизнь. Выяснилось, что фамилия у них вот откуда: к северу от мистера Джеймса-Джона Гарланда жил некий Джеймс Гарланд, а к юго-западу – некий Джон Гарланд, так что нужно было всех их друг от друга как-то отличать. В первое их утро на Холме к папе и Джейн примчались галопом все Джимми-Джоны. Вернее, примчалась вся молодая поросль с тремя собаками: мохнатым бультерьером, золотистым колли и длинной шоколадной собачкой – она была просто собачкой. Миссис Джимми-Джон, рослая и сухопарая (в отличие от Джимми-Джона, который был низеньким и кругленьким), с очень мудрыми и ласковыми серыми глазами, пришла деловитой походкой, и на руках у нее был младенец, толстый, как сосиска. Миранда Джимми-Джон, шестнадцати лет от роду, была ростом с маму, а комплекцией в папу. У нее еще в десять лет завелся второй подбородок, и никто бы никогда не подумал, что в душе она немыслимо романтична. Полли Джимми-Джон была ровесницей Джейн, но казалась младше из-за маленького роста и худобы. Панчу Джимми-Джону, который накануне принес ключ, исполнилось тринадцать. Были еще восьмилетние близнецы: Джордж и Элла с пухлыми голыми ножками в следах от комариных укусов. У всех Джимми-Джонов была приятнейшая улыбка.

– Джейн-Виктория Стюарт? – произнесла миссис Джимми-Джон с вопросительной улыбкой.

– Джейн! – ответила Джейн с такой победной интонацией, что все Джимми-Джоны дружно выпучились на нее.

– А, ну конечно, Джейн, – улыбнулась миссис Джимми-Джон. Джейн сразу поняла, что миссис Джимми-Джон ей очень нравится.

Каждый (кроме младенца) принес Джейн по подарку. Миссис Джимми-Джон подарила ей овечью шкурку, выкрашенную в красный цвет, – будет коврик у кровати. Миранда принесла круглобокий белый кувшинчик с розочками по бокам. Панч – молодую редиску. Полли – отросток герани, а близнецы каждый по жабе «для садика».

– Когда в саду жабы – это к удаче, – пояснил Панч.

Джейн поняла, что ни за что не отпустит первых своих гостей, не покормив, тем более что они пришли с подарками.

«Пирога миссис Мид хватит всем – ну, может, кроме меня, – подумала она. – Младенец-то его есть не станет».

Младенец стал, еще как, но миссис Джимми-Джон угостила его своей порцией. Они сидели на кухне, кто на стульях, кто на пороге из песчаника, и жевали пирог, а Джейн так и излучала гостеприимство.

– Ты к нам заходи, если что понадобится, – обратилась к ней миссис Джимми-Джон. Она считала, что Джейн еще молода самостоятельно вести хозяйство. – Ежели чем помочь надо, так мы с удовольствием.

– А вы меня научите печь хлеб? – безмятежно осведомилась Джейн. – Можно, конечно, его покупать в деревне, но папа любит домашний. И какую муку для печенья вы порекомендуете?

На той же неделе Джейн познакомилась со Сноубимами. Семейство Соломона Сноубима было отверженным и неприкаянным, жили они в развалюхе, там, где тощие ели спускались к песчаной бухте, которая называлась Голодный залив. Никто понятия не имел, как Соломон Сноубим умудряется кормить свое семейство. Он понемногу рыбачил, понемногу батрачил, понемногу охотился. Миссис Сноубим была женщиной крупной, розовощекой, дородной, а Карауэй Сноубим, Щепка Сноубим, Пенни Сноубим и Мелкий Джон Сноубим были озорными и доброжелательными малышами, которые, судя по виду, явно не голодали. А вот Миллисента-Мэри Сноубим, шести лет от роду, не была ни озорной, ни доброжелательной. Миллисента-Мэри – это Джейн рассказала Полли Гарланд – была не от мира сего. У нее были пустые бархатистые светло-карие глаза (все Сноубимы обладали красивыми глазами), золотисто-рыжие волосы и изумительный цвет лица. Она могла сидеть часами, не произнося ни слова. Видимо, именно поэтому разговорчивые Джимми-Джоны и считали ее не от мира сего. Она сидела, обхватив жирными руками жирные колени. Миллисента-Мэри, судя по всему, прониклась бессловесным восхищением к Джейн и все лето не покидала Холма над Маяком: сидела и взирала на своего кумира. Джейн не возражала.

Если Миллисента-Мэри не умела говорить, то остальные Сноубимы умели, еще как. Поначалу они немного чурались Джейн, думая, что она всезнайка, потому как приехала из Торонто и вот-вот начнет задаваться. Но потом, выяснив, что она вообще ничего не знает, кроме того немногого, чему ее научил дядюшка Надгроб, они с ней подружились. А говоря точнее, стали задавать бесконечные вопросы. Ложной скромностью никто из Сноубимов не отличался.

– А твой па в своих книжках пишет про настоящих людей? – осведомился Пенни.

– Нет, – ответила Джейн.

– А тут все говорят, что да. И боятся, что он про них тоже напишет. Про нас пусть не пишет, а то мы ему накостыляем. Я самый сильный парень на Холме.

– Думаешь, в тебе есть что-то, о чем стоит писать? – поинтересовалась Джейн.

После этого Пенни стал ее немного побаиваться.

– Нам всем ужасно хотелось узнать, как ты выглядишь, – созналась Щепка, которая ходила в комбинезоне и с виду была совсем как мальчик, – потому что твои па и ма развелись. Это ведь правда?

– Нет, – ответила Джейн.

– Так твой па вдовец? – не отцеплялась Щепка.

– Нет.

– А ма твоя живет в Торонто?

– Да.

– А чего она не живет с твоим па?

– Если ты будешь задавать мне столько вопросов про моих родителей, я попрошу папу написать про тебя в своей книжке… про всех вас.

Щепка стушевалась, но за дело взялась Карауэй:

– А ты похожа на свою маму?

– Нет. Моя мама – первая красавица в Торонто, – похвасталась Джейн.

– И ты там живешь в доме из белого мрамора?

– Нет.

– А Бубенчик сказал, что живешь, – возмущенно сообщила Карауэй. – Вот ведь он обманщик, да? И атласных простыней у тебя там тоже нет, что ли?

– Есть шелковые, – ответила Джейн.

– Бубенчик говорит – атласные.

– Вон мясник идет и несет ваш обед, – сообщил Мелкий Джон. – Что есть будете?

– Бифштекс.

– Ух ты! А у нас бифштекса не бывает… У нас только хлеб, патока и жареная солонина. Из свинины. Папа говорит, его от этой свинины уже воротит, а ма говорит – если б он ей принес домой что-то еще, так она б с радостью зажарила. Ты там пирог печешь? А миску мне дашь вылизать?

– Дам, только от стола отойди. У тебя вся рубашка в мякине, – приказала Джейн.

– Может, хватит командовать? – возмутился Мелкий Джон.

– Она нас не уважает, – добавил Пенни.

И домой они ушли разобиженные, потому что Джейн Стюарт оскорбила Мелкого Джона. Однако на следующий день явились снова и в знак прощения помогли Джейн выполоть и привести в порядок садик. Работа оказалась тяжелая, день стоял жаркий, лбы у всех намокли от трудового пота задолго до того, как все стало Джейн по вкусу. Если б кто-то их заставил так тяжко трудиться, они бы расхныкались и развозмущались, но поскольку это была игра… Да, это была веселая игра.

Джейн отдала им остатки печенья миссис Мид. Она собиралась на следующий день испечь собственную партию.

Джейн уже успела прийти к выводу, что в целом мире нет другого такого прекрасного сада, как у нее. Она в него просто влюбилась. Старомодного вида куст ранних желтых роз уже был усыпан цветами. Тут и там плясали тени маков. Каменную запруду застилал шиповник, на котором уже раскрывались алые бутоны. Бледные лимонные лилии и бежевые июньские лилии прятались по углам. А еще здесь были тимофеевка и мята, «разбитое сердце», щирица, полынь, пионы, медоносная мелисса, медоносные мальвы и медоносные флоксы, а над ними жужжали сытые бархатистые пчелы. Тетушке Матильде Джолли явно нравились старомодные многолетники, по душе они были и Джейн, однако она сразу же приняла решение, что на будущий год обязательно насажает однолетников. В начале нынешнего лета Джейн уже строила планы на следующее.

Прошло совсем немного времени, она стала настоящим знатоком садовой премудрости и всех, кто подвернется под руку, начала выспрашивать про удобрения. Мистер Джимми-Джон уверенно порекомендовал перепревший коровий навоз, и Джейн принялась таскать его ведрами у него из коровника. Ей так нравилось поливать цветы… Особенно если почва подсыхала и они начинали просительно склонять головки. Сад постоянно ее вознаграждал; она была из тех, кому стоит дотронуться – и все растет. Ни одному сорняку она не позволяла вылезти на поверхность. Джейн каждый день вставала на заре и отправлялась полоть. Так дивно было просыпаться, когда над морем показывалось солнце.

Утра на Холме над Маяком отличались от всех остальных на свете, они были более… утренними. Джейн полола, сгребала, окучивала, подрезала, прореживала – и сердце ее пело.

– Кто тебя этому всему научил, подруга? – спросил папа.

– Я, кажется, это всегда умела, – задумчиво ответила Джейн.

Сноубимы сказали Джейн, что их кошка родила котят и одного она может взять себе. Джейн отправилась выбирать. Котят оказалось четверо, и бедная тощая старая мама-кошка выглядела необычайно гордой и счастливой. Джейн выбрала черненького с фиалковой мордочкой – именно фиалковой, очень темной и бархатистой, с круглыми золотистыми глазками – и тут же назвала его Питером. Тогда Джимми-Джоны, чтобы не отстать, тоже принесли ей котенка. Беда в том, что и этого котенка уже назвали Питером, и близняшка Элла громко зарыдала при мысли, что его переназовут. Папа предложил звать котов Питер Первый и Питер Второй, а миссис Сноубим сочла это богохульством. Питер Второй был мелкий, серебристо-черный, с мягкой белой грудкой. Оба Питера спали у Джейн в ногах, но стоило папе куда-то присесть, немедленно бежали к нему.

– Что за дом без собаки? – сказал папа и взял щенка у старого Тимоти Соля, жившего у самой бухты. Щенка назвали Смешком. Был он худенький, белый, с круглым коричневым пятнышком у основания хвоста, коричневым воротничком и ушами. Он приучил Питеров к порядку, и Джейн влюбилась в него ну прямо до боли.

– Мне очень нравится, когда рядом живые существа, папа.

Вместе с песиком папа принес домой корабельный хронометр. Джейн он пришелся кстати – теперь она могла определять время, когда пора садиться за стол. А вот что касается всего остального, времени на Холме под Маяком будто не существовало вовсе.

К концу недели Джейн уже знала назубок и географию, и обитателей Холма над Маяком и ближайшей к нему деревни. Похоже, у каждого холма по соседству был свой хозяин… Холм Старшего Дональда… Холм Младшего Дональда… Холм Старика Купера. Издалека были заметны фермы Старшего Дональда Мартина и Младшего Дональда Мартина. Каждое освещенное окно, видное с вершины холма, приобрело для нее особое значение. Она знала, куда смотреть, чтобы заметить, как в складке между холмов поблескивает сквозь дымку – каждую ночь! – окно беленого домика мамы Мин. Сама Мин, девчушка-цыганка с совиными глазами, очень задиристая, уже стала близкой подругой Джейн. Джейн быстро сообразила, что бесцветная мама Мин не имеет решительно никакого значения, разве что служит фоном для своей дочки. Мин отказывалась летом носить башмаки и чулки, и ее голые ноги каждый день сверкали в пыли на красных дорожках, ведущих на Холм над Маяком. Иногда с ней приходил Элмер Белл, лучше известный как Бубенчик. Бубенчик был весь в веснушках и лопоухий, но пользовался огромной популярностью, хотя его с малолетства преследовала скандальная история о том, как он, будучи еще младенцем, сел в собственную кашу. Если Мелкому Джону хотелось его подразнить, он громко выкрикивал:

– Вселся в кашу, во как… Вселся в кашу!

Элмер, Мин, Полли Гарланд, Щепка и Джейн все были одногодками, любили друг друга, дразнили друг друга, обижали друг друга и готовы были друг за друга стоять горой перед лицом и старших, и младших обидчиков. Джейн быстро бросила попытки убедить себя в том, что не дружит с ними с самого детства. Она вспомнила женщину, которая назвала Веселую улицу выморочной. Так вот, дом тетушки Матильды Джолли был какой угодно, только не унылый. Он был наполнен жизнью до самой крыши. В нем постоянно толпились друзья Джейн.

– Ты такая славная, что по-хорошему должна была родиться на нашем острове, – заявил ей Бубенчик.

– А так и есть, – победоносно откликнулась Джейн.