Джейн обнаружила, что ждать чего-то приятного – совсем не то, что ждать чего-то неприятного. Миссис Стэнли бы ее просто не узнала – она смеялась, глаза сверкали. И если дополуденные часы показались ей очень долгими, то лишь потому, что ей хотелось поскорее опять оказаться рядом с папой… и подальше от тети Айрин. Тетя Айрин пыталась вытянуть из нее подробности касательно бабушки, мамы и жизни в доме номер 60 по Веселой улице. Но, к большому разочарованию тети Айрин, вытянуть что-либо из Джейн не удавалось. На все хитроумные расспросы Джейн отвечала скучным «да» или «нет», а на хитроумные замечания – те же вопросы, только в скрытом виде – реагировала столь же скучным молчанием.

– Так бабушка Кеннеди хорошо к тебе относится, Джейни?

– Очень хорошо, – стоически заявляла Джейн. Ведь бабушка действительно к ней хорошо относилась. У Джейн были Святая Агата, уроки музыки, красивые платья, лимузин и здоровое питание. Тетя Айрин тщательно пересмотрела все ее наряды.

– Твой папа, Джейни, всегда ей был поперек горла. Вот я и боялась, что такое же отношение перекинется и на тебя. Это ведь она его рассорила с твоей мамой.

Джейн молчала. Обсуждать с тетей Айрин свою тайную боль она не собиралась. Тетя Айрин возмущенно закрыла тему.

Папа вернулся к полудню без машины, но в повозке, запряженной лошадью.

– Весь день будут ее чинить. Я позаимствовал у Джеда Карсона повозку, он ее отгонит обратно завтра, когда вернет машину и вещи Джейн. Моя Джейн когда-нибудь каталась в повозке?

– Никуда вы не поедете без обеда, – объявила тетя Айрин.

Обедала Джейн с удовольствием, поскольку почти ничего не ела с тех самых пор, как уехала из Торонто. Тихо надеялась, что папа не удивится ее чудовищному аппетиту. Он, насколько она знала, был беден. Судя по машине, лишних денег у него не водилось. Ему, наверное, тяжело будет кормить лишний рот. Но сам папа, похоже, ел с удовольствием, особенно когда дошло до шоколадного торта с мятой. Джейн страшно захотелось научиться печь шоколадный торт с мятой, но про себя она твердо решила, что ни за что не будет спрашивать рецепт у тети Айрин.

Тетя Айрин все хлопотала вокруг папы. Мурлыкала… в буквальном смысле. И папе нравилось ее мурлыканье, ее медоточивые фразы – как нравился ее торт. Джейн все это видела совершенно отчетливо.

– По-моему, девочку незачем везти в этот твой пансион в Бруквью, – заметила тетя Айрин.

– А если я, допустим, на лето обзаведусь собственным домом? – сказал папа. – Ты как думаешь, Джейн, управишься с хозяйством?

– Да, – тут же ответила Джейн. Конечно управится. Она знала, как вести домашнее хозяйство, пусть никогда его и не вела. Некоторые вещи люди умеют делать с рождения.

– Ты и готовить умеешь? – спросила тетя Айрин и подмигнула папе, будто это была какая-то отличная шутка.

Джейн с удовольствием отметила, что папа не подмигнул в ответ. И спас ее от мучения подыскивать ответ.

– Все, кто в родстве с моей мамой, умеют готовить, – объявил он. – Ну, моя Джейн, иди наряжайся в эти твои красивые одежки и поехали.

Спускаясь по лестнице в шляпке и пальто, Джейн волей-неволей услышала голос тети Айрин в столовой.

– В ней чувствуется скрытность, Эндрю, которая, признаться, мне не по душе.

– Хочешь сказать, она поступает так, как считает нужным? – откликнулся папа.

– Дело не только в этом, Эндрю. Она себе на уме… абсолютно себе на уме. Старая леди Кеннеди времени зря не теряла. Но при этом она такая славная, Эндрю… У нее, как у всех, есть свои недостатки… Если я что-то могу для нее сделать, ты мне просто дай знать. И будь с ней терпелив, Эндрю. Знаешь же: ее никогда не учили тебя любить.

Джейн чуть не скрипнула зубами. Ишь ты, ее надо «учить», как любить папу! Это… да это просто смешно! Все свое недовольство тетей Айрин Джейн выпустила наружу в одном смешке, негромком и недобром, как у совы.

– Главное – поосторожнее с ядовитым плющом! – крикнула тетя Айрин им вслед, когда они отъехали. – Я слышала, в Бруквью его очень много. И не забывай за ней приглядывать, Эндрю.

– Ты, Айрин, все перевернула с ног на голову, как оно свойственно всем женщинам. Видно невооруженным глазом, что это она будет приглядывать за мной.

Они отъехали, и у Джейн стало необычайно легко на душе. Свет, засиявший в сердце, остался с ней по ходу всей поездки по острову. Она никак не могла поверить в то, что всего несколько часов назад была самым несчастным созданием во всем мире. Весело было ехать в тележке, которую везла гнедая кобылка, – Джейн ужасно хотелось нагнуться вперед и похлопать ее по гладкому крупу. Кобылка не проглатывала милю за милю, как это делала бы машина, но Джейн этого и не хотела. В пути их поджидало столько замечательных сюрпризов: очерк холмов вдалеке, будто сотканных из опаловой пыли, порыв ветра над волнующимся полем клевера, ручейки, выбегавшие ниоткуда и удиравшие под сень зеленого леса, где длинные ветки с душистой хвоей нависали над водной рябью, осененные белыми облаками горы, взметнувшиеся в небесную синь, долина, заросшая душистыми лютиками, невероятно синее устье реки у самого моря. Куда ни посмотри, всюду отрада для глаз. Все вокруг так и норовило поведать шепотом секреты счастья. Была и еще одна прелесть: запах моря в воздухе. Джейн втянула его в первый раз… потом еще… и уже не могла остановиться.

– Пошарь-ка у меня в правом кармане, – сказал папа.

Джейн пошарила и выудила пакетик карамели. В доме номер 60 ей не разрешали есть конфеты до или после еды. Но от дома номер 60 их отделяла тысяча миль.

– Как вижу, мы с тобой оба не особо разговорчивые, – заметил папа.

– Нет, но мне кажется, нам все равно очень интересно вместе, – ответила Джейн насколько могла отчетливо – челюсти у нее слиплись.

Папа рассмеялся. У него был замечательный понимающий смех.

– Когда на меня найдет соответствующий стих, я любого заболтаю до смерти, – похвастался он. – А в остальное время люблю, чтобы меня не трогали. Ты мне очень по душе, Джейн. Я рад, что Провидение уговорило меня за тобой послать. Айрин была против. Но я что упрямый осел, Джейн, – если что решил, меня уже не перешибить. И вот мне взбрело в голову познакомиться с собственной дочерью.

Про маму папа не спрашивал. Джейн была ему за это благодарна, но знала при этом, что по-хорошему он должен был спросить. А мама по-хорошему не должна была ее просить не заводить о ней разговоров. Многое в этой ситуации было не по-хорошему, за исключением одной очень важной вещи. Ей предстоит провести с папой все лето, они здесь вместе, катят по дороге, которая живет собственной жизнью, и эта жизнь ртутью разливается у Джейн по жилам. Джейн впервые оказалась в месте и в обществе, которые идеально ей подходили.

Но даже самые замечательные поездки когда-то подходят к концу.

– Скоро будем в Бруквью, – сообщил папа. – В Бруквью я прожил весь последний год. Оно до сих пор остается одним из самых спокойных мест на земле. Я снимаю две комнатки над лавкой Джима Мида. Миссис Джим Мид готовит мне еду и считает меня безобидным безумцем, потому что я пишу.

– А что ты пишешь, папа? – спросила Джейн, припомнив «Мирное урегулирование международных споров».

– Всего понемножку, Джейн. Рассказы… стихи… очерки… статьи на разные темы. Один раз даже написал роман. Но так и не нашел издателя. Продолжил кропать всякую халтуру. Твой папа – немой и немощный Мильтон. Но с тобой, Джейн, я могу поделиться своей самой заветной мечтой. Я бы хотел написать эпическую поэму про Мафусаила[4]. Вот уж достойный предмет! Приехали.

Приехали они на перекресток двух дорог, рядом с которым стояло здание: с одной стороны – лавка, с другой – жилье. Лавка выходила на дорогу, а жилая часть была отгорожена частоколом и рядом елок. Джейн с первого раза освоила искусство спрыгивать с тележки, после чего они прошли через белую калитку, где на одном из столбов сидела черная деревянная утка-приманка, и зашагали по красного цвета дорожке c полосками зеленого дерна, украшенного крупными ракушками по обеим сторонам.

– Гав-гав! – дружелюбно поприветствовал их бело-коричневый пес, сидевший на ступенях. Из дома пахнуло приятным запахом горячего имбирного печенья, изнутри вышла пожилая дама – ладно сложенная, в белом переднике, обшитом самодельным кружевом сантиметров в десять. Джейн никогда еще ни у кого не видела таких румяных щек.

– Миссис Мид, это Джейн, – представил ее папа. – Вы теперь сами видите, почему отныне я вынужден бриться каждое утро.

– Милочка, – произнесла миссис Мид и поцеловала Джейн. Этот поцелуй понравился девочке больше, чем поцелуй тети Айрин.

Миссис Мид тут же вручила Джейн ломоть хлеба, намазанный маслом и земляничным вареньем, чтобы «продержаться» до ужина. Джейн никогда в жизни не пробовала варенья из лесной земляники. Обеденный стол стоял в очень опрятной кухоньке, большие окна все до одного были уставлены цветущей геранью и бегонией с листьями в серебристых пятнышках.

«Я очень люблю кухни», – подумала Джейн.

Через еще одну дверь – она выходила в сад – открывался вид на бесконечные зеленые поля к югу. Стол, стоявший в центре, был покрыт веселенькой скатертью в красно-белую клетку. Перед мистером Мидом стоял приземистый горшочек, наполненный золотисто-коричневыми бобами. Мистер Мид выдал Джейн щедрую порцию, а потом добавил большой ломоть кукурузной лепешки. Сам хозяин был похож на капустный кочан в очках и с поднятым парусом, но Джейн он понравился.

Никто не упрекал Джейн за то, что она делала или не делала. Никто не давал ей понять, что она глупая, невоспитанная и постоянно попадает впросак. Когда она доела лепешку, мистер Мид положил ей на тарелку еще одну, даже не спросив, хочет она или нет.

– Ешь сколько влезет, но в карман не пихай, – заявил он торжественно.

Песик сидел с Джейн рядом и глядел на нее голодным, полным надежды взглядом. Никто ничего не сказал, когда Джейн угостила его лепешкой.

Разговор в основном вели мистер и миссис Мид. Речь шла о людях, о которых Джейн не имела никакого понятия, однако ей все равно интересно было слушать. Когда хозяйка грустно объявила, что бедняга Джордж Болдуин совсем плох – у него яма желудка, – Джейн с папой взглядами послали друг другу улыбки, но лица у них оставались такими же скорбными, как у миссис Мид. Джейн было очень тепло и приятно на душе. Как замечательно вот так вот перешучиваться! Попробовала бы она улыбаться глазами в доме номер 60! Они с мамой переглядывались, но смеяться не осмеливались.

Восток бледнел, вставала луна – и вот Джейн отправилась спать к миссис Мид в свободную комнату. Там стояли совсем непритязательный письменный стол и умывальник, кровать оказалась железной, покрытой белой эмалью, пол был выкрашен бурой краской. Зато в комнате лежал изумительный лоскутный ковер с изображением роз, папоротников и осенних листьев, накрахмаленные кружевные занавески были белее снега, обои такие симпатичные – букетики серебристых маргариток на бежевом фоне, обвитые голубой ленточкой, – а на подставке перед одним из окон стояла огромная алая герань с душистыми бархатистыми листьями.

Комнатка просто излучала дружелюбие. Джейн спала как убитая, а утром проснулась и спустилась вниз, когда миссис Мид растапливала плиту на кухне. Хозяйка вручила Джейн большой пышный пончик, чтобы продержаться до завтрака, а потом отправила ее в сад подождать, когда встанет папа. Росистое утро было тихим. Ветер приносил приятные сельские запахи. Клумбы были окаймлены голубыми незабудками, на одной красовался куст ранних багровых пионов. Под окнами гостиной были посажены фиалки, красные и белые маргаритки. В поле неподалеку щипали золотисто-зеленую траву коровы, тут же бегал десяток пушистых цыпляток. Желтая пташка пристроилась на цветущей спирее. Из дома вышел бело-коричневый песик и присоединился к Джейн. По дороге проехала смешная двухколесная повозка – Джейн никогда еще таких не видела, – и возница, долговязый парнишка в рабочем комбинезоне, помахал ей, будто старой знакомой. Джейн торопливо помахала в ответ, хотя так и держала в руке остаток пышки.

Какое высокое и голубое небо! Джейн нравилось небо в деревне.

«Остров Эдуарда – замечательное место», – подумала Джейн уже без всякой досады. Сорвала махровую розу, стряхнула с нее росу прямо себе на лицо. Только представьте – умываться росой с розы! А потом Джейн вдруг вспомнила, как молилась, чтобы ее сюда не отправили.

– Кажется, я должна извиниться перед Богом, – с полной убежденностью произнесла Джейн.