В прошлом месяце меня уведомили, что домик Бомениль куплен на слом за девятьсот двадцать пять франков. Цена невысокая, потому что железные решетки и балконы, камины и резьба по дереву стоили гораздо дороже. Я пожелал еще раз взглянуть на стены, предназначенные к сломке. Прибыв вечером, я заметил прежний вид уныния и запустения.

Своей наружностью домик, казалось, выражал, что знает о своей близкой кончине. Построенный для любви, будучи свидетелем преступления, оставаясь долго заброшенным, он не ведал разгула XVIII века. Домик отжил свое время и не мог просить отсрочки хотя бы на четверть часа: завтра же примутся его ломать.

Я вошел. Хотя портретов уже не было, но мне казалось, будто я их еще вижу, до такой степени поразили они меня в первый мой визит. Я в последний раз обошел сад.

«Зачем не купил я этого домика? – говорил я сам себе. – Его не сломали бы, а реставрировали в стиле того времени. Можно было отдавать его внаем за такую цену, чтобы получать пять или шесть процентов с затраченного капитала, так как земля продана только за сорок восемь тысяч пятьдесят франков».

Было очень поздно.

Я остановился в виноградной беседке и при последних лучах солнца задумался о прошлом.

Мне казалось, что Бомениль еще не умерла.

Когда наступила ночь, я увидел эту тень целого века; она бродила в черном платье, в странной шляпке с белым пером, которая одновременно напоминала моду прошлого столетия и моду нынешнего.

День я провел в суматохе и пришел сюда пешком из Пале-Рояля; мною овладел тот легкий сон, в котором грезы и действительность сливаются в одно целое.

Тогда явственно увидел я, что из мрачной глубины сада медленно выходит призрак женщины или, лучше сказать, молодой девушки, до того легки и стройны были ее очертания. Это уже была не старуха в черном платье. Я узнал Розу Бомениль с кровавым пятном на груди. Она подошла и стала на колени перед беседкой, как некоторое время назад становилась здесь ее сестра.

Несмотря на страх, я остерегся отогнать призрак, как будто и он должен был поведать мне тайну. Зачем пришла Роза к беседке, около которой молилась ее убийца? Ведь не здесь получила она удар веером и потом кинжалом.

Я решился заговорить с нею.

– Зачем вы сюда пришли? – спросил я тихим голосом, чтобы не напугать ее.

Она подняла голову и уставилась на меня большими глазами, которые казались мне двумя звездами, сорванными с неба.

– Я потому пришла, что нахожусь здесь, – отвечала она свежим голосом.

Я проснулся от волнения; призрак рассеялся, как туман.

Призвав на помощь весь свой скептицизм относительно призраков, я не мог, однако, не заметить одного странного обстоятельства: обе сестры, живая и умершая, приходили молиться на одном и том же месте.

Сны часто бывают предчувствием грядущего, но всегда оказываются отражением прошедшего. Душа наша подлежит таинственным законам неведомого и сливает видимые вещи с невидимыми, реальное с идеальным.

Ко мне подходил инвалид, которому поручено было сторожить ночью дом, чтобы из него не выкрали зеркала, камины и балконы.

– Я наследник, – сказал я инвалиду, – где бы найти лопату и лом? Кажется, под беседкой что-то зарыто; если найдем, то поделимся.

Инвалид не заставил просить себя вторично. Через минуту он принес лопату и лом.

– Начнем вместе работать, – сказал я, – вы станете откидывать землю, а я копать.

И мы начали работать при ярком лунном свете.

Предчувствие не обмануло меня. Проникнув в землю не более как на три фута, лом ударился о кости.

– Что это такое? – спросил инвалид.

– Ах, мой друг, мы ошиблись, – отвечал я, поднимая череп Розы Бомениль, – и не станем спорить о находке. Впрочем, вот вам наполеондор, чтобы не пропали даром ваши труды. Я пойду предупредить комиссара.

Действительно, через пять минут я был в кабинете Анжели, которому рассказал, каким образом отрыл умершую.

Он знал столетнюю Бомениль, потому что та однажды заявляла ему о покраже у ней кружев и мелких вещиц.

– Вот, – сказал он мне, – из всего украденного у нее я мог отыскать только этот веер.

– Вы уступите его мне?

– О, с удовольствием, за двадцать франков в пользу бедных; больше он и не стоит.

– Он стоит больше, – отвечал я, подавая билет в сто франков.

Вчера я повесил веер над портретом.

Сзади рамки, в которую был вставлен портрет Розы Бомениль, я, к немалому своему удивлению, нашел автограф Бомарше, – песенку, которая нигде не помещена:

Под песней помещен отрывок из газеты 1786 года:

Пять или шесть английских лордов сидели в партере и многими выходками уже доказали, что щеголи их нации могут, если пожелают, затмить наших. Вдруг им приходит желание заставить оркестр замолчать. Музыканты вежливо просили, чтобы они сами замолчали. К просьбам музыкантов присоединились мольбы актеров и актрис. Тщетно! Мои юные лорды обнажают шпаги и начинают свои подвиги с того, что обращают в бегство оркестр. Потом забираются на сцену и с равным успехом гонят героев и даже богов. Никогда титаны не наводили большего ужаса на олимпийское войско. При этом Юпитер теряет свою молнию, и наши храбрецы осмеливаются бесцеремонно целовать Юнону в его присутствии. Юноной была Дозон. Мало уважили они и целомудрие Дианы, то есть девицы Бомениль. Опасно быть хорошенькой в Опере. Венера защищалась очень плохо, а Марс, желавший помочь ей, подвергся наказанию от наших героев. Наконец, они успокоились и великодушно даровали мир побежденным, но потребовали, чтобы оркестр прославил их подвиги торжественным гимном; затем опера продолжалась.

Бомениль не хотела утратить ни стихов Бомарше, ни газетной прозы.