Дочитав рукопись, я задал себе вопрос, почему разрыв с Марциалом побудил Каролину желать смерти.

Страсть не может довести до самоубийства, потому что новая любовь утешит в утрате прежней.

Я хотел дознаться и дал себе слово предупредить катастрофу, в возможности которой не сомневался.

Маркиз Сатана никогда не ошибался. «Если он не черт, – думал я, – то, по крайней мере, полицейский префект полусвета».

Я пообедал наскоро. Пробило половину девятого. У меня оставалось впереди полтора часа; я отправился к Каролине и застал ее горничную в слезах. Она встретила меня следующими словами:

– Сегодня вечером моя госпожа сделает что-нибудь над собой.

– Это она сама вам сказала?

– Нет, но я распечатала письмо, которое она приказала мне отнести завтра утром.

– Понимаю; вы действуете не безрассудно: сперва хотите сами узнать, в чем дело. Дайте мне это письмо.

На обороте была надпись: «Марциалу Бриансону».

Письмо было следующее:

Я не хотела даже проститься с тобой перед смертью, но моя воля вторично уступает чувству.

Когда я полюбила тебя, свет озарил мою душу, и я увидела весь позор своей жизни. Другие женщины не брезгуют ничем и совмещают воедино самые высокие и самые гнусные вещи; миновало время, когда любовь возрождала куртизанку к новой, светлой жизни. Чем больше я люблю тебя, тем недостойнее кажусь твоей любви. Я преждевременно изжила свою жизнь и должна нести наказание за прошлое; чем сильнее буду упорствовать любить тебя, тем яснее увижу дно пропасти. Вчера в моем присутствии Коралия сказала: «Какое несчастье, что я не важная птица, иначе вышла бы замуж за своего любовника». И она заплакала. Я не плачу, но сумею умереть. Проведенные вместе с тобой полгода возродили меня к семейной жизни. Напрасно вдавалась я во все крайности, напрасно рядилась в порок – чувствую, что осталась крошкой Каролиной Сандрильоной, любимицей матери.

Другие забывают все, я же помню все. Что такое воспоминание, как не укор совести для подобной мне твари.

Ты не можешь представить себе, какую стену воздвигла между нами твоя любовь, потому что другая женщина заняла мое место. Таков закон; но я жила лишь тобою одним, и мне остается теперь одно – умереть.

И я умру без сожаления.

Воображают, будто мне весело в этом золотистом вихре: у меня даже нет времени заметить, что я живу; наслаждения роскоши и тщеславия длятся не больше одного дня, но радости сердца вечны. Ты скажешь, что я читаю мораль, и не выслушаешь меня до конца. Сохрани память обо мне. Потому что я лучше всех женщин, которых ты встречал и встретишь, и не хочу иметь одинаковый с ними конец. Похорони меня послезавтра, как нищую. Брось в общую могилу и помолись за упокой моей души. Ах, если бы я могла любить тебя со всей невинностью шестнадцати лет, я умерла бы у твоих ног; но я распутна и умру, как жила: среди оргии. Это подло, но, быть может, у меня недостанет хватит мужества умереть в одиночестве.

Если ты счастлив с другой, приведи ее когда-нибудь к общей могиле и, сотряхивая прах, скажи: «Здесь покоится умевшая любить».

Я взглянул на горничную, продолжавшую плакать, как будто ей заплатили за слезы.

– Куда уехала она? – спросил я.

– Не знаю. Кажется, ее знакомые того и другого пола обедают сегодня в Каскаде, потому что Коралия, приехав за ней, говорила: «Скорее! Мы обедаем в восемь часов; прочие не возвратятся из леса».

Я не стал дальше слушать и, сев в экипаж, ожидавший меня у дверей, отправился прямо к Каскаду.

Голоса пирующих разносились далеко, и потому я без труда отыскал место пиршества.

«Слава Богу, – подумал я, – Каролина не умрет».

Мне казалось, что маркиз Сатана уведомил меня за три часа до ее смерти с единственной целью: дать мне случай спасти Каролину.

Я подошел к ней и с искренним чувством протянул руку; Каролина улыбнулась, но была бледна и печальна.

– Что привело вас? – спросила она, отодвигаясь как будто для того, чтобы дать мне место.

– Что привело? Вы.

– Уж не влюбились ли вы в меня? До сих пор вы никогда не глядели на меня.

– Нет, я не влюбился, но должен серьезно объясниться. Это целая история, которую я расскажу вам сегодня вечером, если вы дадите слово возвратиться в Париж.

Она вопросительно взглянула на меня. Вероятно, ей показалось, что я хочу говорить о Марциале.

– Да, – отвечала она, – обещайте отвезти меня в моем или в своем экипаже.

– Обещаю.

– Вы сегодня видели Бриансона?

– Нет, но знаю, что он все еще любит вас; отчего нет его здесь?

– Оттого, что мы не должны больше видеться.

– По́лно! Я хорошо знаю это слово «больше», на языке влюбленных оно значит «всегда».

Амфитрион, молодой герцог ***, пригласил меня принять участие в пире. Я не церемонился, потому что не хотел выпустить Каролину из виду.

Одна из присутствовавших актрис, подруга какого-то академика, обратилась ко мне:

– Тебя допустили в заседание, как выражаются в Академии, но с условием, чтобы ты разговаривал со всеми, а не с одной только Каролиной.

Все одобрили эту речь; чтобы не было отдельных разговоров, предложили бесчисленное множество тостов.

– Что ж ты не пьешь? – крикнула актриса Каролине.

– Сейчас выпью, – отвечала последняя, посматривая на стоявший перед нею полный стакан шампанского, – я, в свою очередь, предложу тост.

– Она всегда оригинальна: никогда не делает так, как делают другие.

– Нет ничего удивительного. Она знатного происхождения, ее отец был граф, и она любит только графов.

– Не так, как ты, – ответила актриса, – ты родилась в Тампле и каждую неделю ходишь туда набраться родного запаха.

– Что ж делать? Боюсь утратить честность, водясь постоянно с записными фатами.

Полчаса длилась дерзкая и намеренно глупая болтовня.

Наступило молчание: окончился бой за неимением глупостей в запасе. Каролина встала и, подняв стакан, проговорила:

– Пью за забвение!

И на дне стакана не осталось ни одной капли шампанского.

Я заметил, что Каролина сделалась еще бледнее, но не беспокоился, так как она обещала вернуться со мной в Париж.

Никто, казалось, не понял значения этого тоста. Каролина повернулась ко мне и с принужденной улыбкой сказала:

– Кончено.

Мысль, как молния, блеснула в моей голове. Я вспомнил, что уже раз Каролина хотела отравиться за столом. Правда, я не спускал с нее глаз, но разве долго бросить яд в стакан.

Каролина вытянулась на стуле.

– Я все вижу как в тумане, – сказала она, – поддержите меня.

Я охватил ее руками и приподнял ей голову.

– Вы обещали отвезти меня домой и повезете покойницу. Ради Бога, не оставьте меня здесь.

– Господа! – сказал я громко. – Каролина отравилась.

Все вскочили со своих мест и наперегонки старались ее спасти. Давали выпить кофе и молока, единственные противоядия, оказавшиеся под рукой; но Каролина стиснула зубы, как умершая. И, потому ли, что, как говорила, питала отвращение к жизни, потому ли, что чувствовала наступление смерти, или потому, что яд уже поразил мозговую деятельность, казалось, не сознавала происходившего вокруг нее. Мужчины перебрасывались отрывочными словами, женщины кричали и говорили в один голос, в соседнем кафе старик музыкант наигрывал Les Gardes de a Reine [49]: последние минуты бедной Каролины протекали среди настоящего шаривари.

– Слушай! – сказала мне одна из этих дам. – Она зовет Фантазио.

– Нет, – заметила другая, – она говорит о Марциале.

В предсмертной агонии Каролина видела этих двух поклонников, к которым питала истинную любовь.

Из всего общества я один был глубоко огорчен и с истинно христианским состраданием смотрел на борьбу Каролины со смертью. Я удивлялся ей, потому что знал побудительную причину.

– Она просто рехнулась! – сказала актриса. – Разве у нее не было всего, чего она хотела: отелей, бриллиантов, лошадей?

– Да, – отвечал я ей, – она все это имела, но отдала бы за радость сердца.

– Радость сердца! Это что такое?

Я взял руку актрисы:

– Когда вы полюбите, я скажу вам. – Потом прибавил: – Впрочем, тогда вы не будете нуждаться в моем объяснении.

Я был на погребении Каролины. Нужно чтить всякое мужество, даже мужество самоубийства, когда побудительной причиной бывает высокое чувство.

Каролину похоронили не в общей, а в отдельной могиле, согласно распоряжению Бриансона.

У церковных дверей я встретил маркиза Сатану.

– Ну, – сказал он мне, – не говорил ли я вам, что смерть ее неизбежна?

– Вы потому только знали все, что разговаривали с ней.

– Как бы то ни было, но я вас не обманул.

Я рассказал маркизу, как умерла Каролина, предложив тост за забвение.

– Она не будет забыта, – сказал маркиз. – Бриансон не умер с горя, потому что это невозможно; вы встретите его не здесь, а на кладбище отца Лашеза.

Действительно, мы там встретили Марциала.

Он протянул нам левую руку, потому что правая была на перевязи.

Он выходил на дуэль за одно слово, оскорбительное для Жанны д’Армальяк.

– Я дрался за другую, – сказал он нам, – но думаю, что любил эту.