К немецкому Рейну, к правому его берегу, я никогда не имела сильного пристрастия. Обладая красотой, немцы не умеют ею пользоваться; имея деньги, они только считают их; пылая страстью, берегут ее в тайне.

Однако в Бадене я встретила белокурого ловеласа, напоминавшего собой заблудившуюся комету. Он высказывал парадоксы, заменил родное пиво шампанским, танцевал с иностранками, играл и вообще жил на широкую ногу.

Он был австриец, друг князя Меттерниха [44].

Когда я проигрывала и оставалась с одним луидором, он, будучи моим противником в игре, доказывал, что я брала ставку, тогда как на самом деле ставка принадлежала ему. Трудно поступать благороднее в игре.

Находясь в опасности проиграть битву, принимают всякого солдата, откуда бы он ни пришел.

Все это, однако, не воспрепятствовало мне проиграться однажды до последней нитки.

Австриец встретил меня под деревьями, против консерватории.

– Вы все проиграли? – спросил он меня.

– Все, даже отчаяние.

– Намерены вернуться в Париж?

– Нет! Хочу отправить последнюю депешу.

– За деньгами для игры?

– Да, у меня есть мысль: я хочу поставить десять раз кряду по пять луидоров на девятнадцатый номер.

– Черт возьми! Вы сорвете банк.

– Да; сегодня мне исполнилось девятнадцать лет, и я хочу, чтобы банк поплатился за это.

– Пойдемте. Я ссужу вам тысячу франков.

– Вы получите их обратно.

И мы направили шаги к рулетке.

– Постойте-ка, – сказала я, – не до́лжно играть очертя голову; следует дождаться минуты вдохновения.

Он предложил мне мороженого, а потом, почти таким же образом, и свое сердце.

Я приняла то и другое. Бывают дни, когда принимаешь все.

Вдруг я вскочила и подбежала к рулетке.

– Пять луидоров на девятнадцатый номер, – сказала я, подавая крупье билет в тысячу франков.

Билет возвратился мне с тремя тысячами пятьюстами франков.

Я с благодарностью отдала билет своему кредитору.

– Тем не менее признательность моя не угасла, – сказала я австрийцу.

Разумеется, я продолжала играть.

Известно, что иногда шарик упрямо попадает на один и тот же номер.

– Девятнадцать! – провозгласил крупье и подал мне еще три тысячи пятьсот франков.

– Теперь вы можете назначить высшую ставку, – сказал мне австриец.

– Тс! – отвечала я. – Вы расстраиваете все мои соображения. Сколько вам лет?

– Двадцать семь.

Я тут же поставила по тысяче франков на девятнадцать и двадцать семь.

Девятнадцатый номер выиграл.

Я становилась героиней; взгляды всех обратились на меня, пока я складывала тридцать четыре тысячефранковых билета с видом женщины, привыкшей иметь в руках большие суммы.

– Девятнадцать! – прошептал крупье хриплым голосом.

Банк был сорван. Ему справили богатые поминки.

Что касается меня, то горевать было не о чем.

– Поверьте мне, – сказал мой спаситель, – отправимся сегодня вечером на берега Рейна, и пусть мой старый замок будет свидетелем моего медового месяца.

Я никогда не видела немецких замков, но чувствовала к ним страх, порожденный легендами об их привидениях.

Притом увезти меня насильно из Бадена значило спасти от неминуемого разорения. Я предпочитала вежливо натянуть нос банку.

– Поедемте, – ответила я своему юному бургграфу.

Через час все было готово, и баденские клячи тащили нас к амбаркадеру, но никогда кровные лошади не казались мне красивее этих кляч.

Обедали в Карлсруэ; к одиннадцати часам приехали в Оффендаль.

Графа не ждали. Он едва добудился прислугу, которая занималась виноделием. Он называл их садовниками, но они были его виноделами. Весь сад состоял из скалы, по которой расползлись лозы, как озябшие ящерицы.

Хотя еще не наступила осень, но вид готических башен, до половины разрушенных, произвел на меня тяжелое впечатление.

– Не прикажете ли затопить камин? – спросила я графа.

– Да, – отвечал он, – и притом виноградными лозами, как в легендах.

– Не говорите о легендах. Осветим а giorno [45] и заснем, разговаривая о Бадене или Париже.

Пришлось ждать добрых полчаса, прежде чем развели огонь, который еще ярче выставил холодную наготу исполинских развалин. Не было ни одной рамы, где бы уцелели все стекла. В комнате, которую граф называл спальней, мы спугнули филина, улетевшего с пронзительным криком.

– Верите вы приметам? – спросила я графа.

Он был бледен и встревожен. Я уже приходила в отчаяние от того, что рискнула приехать в подобный замок.

– Не пугайтесь, – сказал мне граф, – прислуга не ожидала моего приезда, но вы сами убедитесь вскоре, что здесь еще можно жить и хорошо ужинать, когда обладаешь терпением.

Он подвел меня к окну и, открыв его, сказал:

– Посмотрите, как эффектно освещает луна эти развалины.

– Да, – отвечала я, – луна есть солнце развалин, но я предпочитаю дневное светило.

– Вы не романтичны. Взгляните, как чудесно отражается в волнах луна, скрытая в облаках.

Он указал на облака и на Рейн.

– Чудесно, – отвечала я, – но мне смертельно хочется спать.

И я опустилась в старое вышитое кресло, твердое, как камень.

Несмотря на жесткость ложа, я почти заснула. Но граф схватил меня и, напевая что-то, пустился вальсировать.

Меня обуял страх; я вспомнила адские вальсы германских легенд. К довершению ворвавшийся в окно ветер погасил свечи.

– В этом замке, – сказал мне граф, – нельзя спать от полуночи до часу.

Я пристально посмотрела на него: он говорил серьезно.

– Кто из нас рехнулся: вы или я? – спросила я.

Граф почти столько же трусил, как и я. Он велел подавать ужин.

– Вы знаете, я не люблю таинственности, – сказала я ему, – ваше гостеприимство нисколько не похоже на шотландское, вы играете со мной комедию единственно для того, чтоб поддержать молву о немецких привидениях.

– Дитя мое, мы, немцы, питаем благоговение к прошлому. Мы продолжаем верить, что наши предки собираются на пир в том месте, где были могущественными и высокими властелинами. Замок обворожителен, но каждую ночь от одиннадцати до часа призрак посещает эту комнату. Говорят, в эти часы платят долг черту.

– А вы разве должны ему?

– Не знаю.

– Какой же монетой платят?

– Не скажу, потому что вы испугаетесь.

Принесли ужин: майнцскую ветчину со смородиновым вареньем и яичницу с абрикосовым.

Мне стало легче дышать, особенно при виде двух бутылок рейнвейна.

Мы сели за стол, но веселость не была нашей гостьей. Я выпила один за другим три стакана вина.

– Это вино следует пить утром, – сказала я, – на ночь оно вредно.

– Хотите шампанского?

– Нет, я и без того уже охмелела.

Тщетно старалась я смеяться. Пять минут спустя развалилась в кресле и почти заснула.

Но граф опять схватил меня, поставил на ноги и опять готовился пуститься в вальс.

– Если это шутка, то она плоха, – сказала я. – Если же хотите танцевать, позовите музыку.

Потом, сбросив шляпку и казаки, я стала раздеваться и обратилась к графу со следующими словами:

– Послушайтесь моего совета: возьмите подушку и ложитесь на диване, чтобы защитить меня от привидений.

– Готов исполнить ваше приказание, – отвечал он, взглянув на часы, – но не раньше как через полчаса.

Меня одолел сон.

– Хотя бы пришел сам прусский король с наследным принцем и князем Бисмарком и предложил бы сыграть с ними в trente et quarante [46], я и тогда бы не могла преодолеть сна.

Я улеглась на диване и уже перенеслась в область снов.

Граф тревожно наклонился надо мной. Я спала.

Он пристально рассматривал черты моего лица, как будто хотел разгадать мои сновидения, и вскоре заметил, что я нахожусь под влиянием тяжелых снов, потому что кричала и махала руками.

– Невероятно! – сказал он. – Постоянно повторяется одно и то же: мертвецы хотят вальсировать с живыми.

Он насильно поставил меня на ноги, обвил рукой талию и стал быстро кружиться в вальсе, хотя по легкости я, сонная, не была похожа на сильфиду.

Мало-помалу я проснулась, испуганная сновидением, не понимая, зачем танцую, и воображая, что сейчас поскользнусь и упаду в бездну.

– Пощадите, пощадите! – говорила я со слезами.

Но граф, не отвечая мне, продолжал вальсировать.

Я попробовала было толкать его ногой и кусать, но граф не обращал на это внимания; он, так сказать, закусил удила и стал напевать вальс Штрауса, под звуки которого я часто танцевала. Мне казалось, что он поет De profundis.

Пробило час.

– Довольно, – сказал он, – с этой минуты замок Оффендаль обворожителен. Вы уснете крепким сном и завтра будете поражены красотами страны.

– Все равно, – отвечала я, – мы завтра утром уедем, не так ли? Но объясните мне причину этого бешеного вальса.

Он отказался наотрез.

На другой день в полдень я в ужасном гневе уехала из замка. Граф печально улыбался.

– Стоит ли беспокоиться об этом? – сказал он.

Это было его последнее слово.

Я встретилась с ним на одном из оперных балов.

– Хотите вальсировать? – спросила я его.

– Нет, – отвечал он, – я вальсирую только в замке Оффендаль.

Его лицо привело меня в трепет.

Из Оффендаля я отправилась в Эмс.

Меня приняли за светскую женщину и объявили в журналах о моем приезде, как будто я была могольской царицей.

В журнале «Лето», издающемся в Эмсе во время сезона, описана моя особа. Вот это описание:

Она из Парижа; ее волосы прекрасны, как сонеты Ронсара, золотисты, как спелый колос пшеницы, и разлетаются при малейшем дуновении ветерка; она любит белый цвет, который лучше оттеняет ее чудные глаза, затмевающие все прочие черты лица. Ее ножке позавидовала бы Сандрильона. Трудно представить себе что-нибудь прекраснее нежного румянца щек и белее чела. У всех женщин есть бриллианты, но нет рук, которые были бы достойнее ее рук носить эти драгоценности: это не женщина, но сильфида. Она скользит, а не идет. Хотите рассмотреть ее, но она уже далеко.

«Она уже далеко!» Как верно схвачена эта черта. Raoul de Navery fecit [47].

Я боялась быть одинокой в Эмсе, где проживают лишь иностранцы. Но едва уселась завтракать под деревьями, как увидела разом Понмартена, Альберика Сегона, Аврелиана Шоля, Гектора Каллия, своего приятеля португальского министра, и своего врага князя *** и многих других.

Они завтракали по двое, заняв самые тенистые места.

Заметив меня, они предложили место и тост за мое прибытие.

Этот завтрак оставил по себе самое приятное воспоминание.

Альберик Сегон выиграл пять тысяч франков и пригоршнями сыпал умом. Другие собеседники платили ему той же монетой. Это была сшибка острых слов и парадоксов, от которой побледнели бы все немцы, бывшие на прогулке.

Во время десерта подошел граф Ормуа, проигравший пять тысяч франков Альберику Сегону. Если последний был весел при выигрыше, то граф Ормуа не уступал ему в мрачности. Ему нужна была жертва. Он едва не выщипал волосы у критика, но критик был уже плешив. Дело принимало серьезный оборот; еще несколько слов, и состоялась бы дуэль.

– Вы во всем виноваты, – говорил граф Ормуа, – вы поздоровались со мной, попросили огня закурить сигару, и вследствие этого я опоздал.

– Ваша сигара уже не курилась, – возразил критик.

– Да, но вы разговаривали со мной и тем испортили мое вдохновение.

– Зачем же вы шли через ту же дверь? Я благовоспитанный человек и кланяюсь знакомым.

– Милостивый государь, не кланяются тому, кто идет играть в trente et quarante.

Критик был в отчаянии.

– Хорошо, хорошо, – сказал граф, – нашелся человек бешенее меня; больше мне ничего не нужно.

Противники готовы были плеснуть рейнвейном друг другу в лицо, но Понмартен примирил их, сказав какую-то остроту.

Жизнь на водах, долженствующая быть самой тихой, оказывается на деле самой бурной.

Возбужденная примером Альберика Сегона, не заботясь о проигрыше графа Ормуа, так как он проиграл оттого только, что критик попросил у него огня, я отправилась играть, но не в trente et quarante, а в рулетку.

Я пробовала ставить поочередно на все четные номера, но шарик упрямо останавливался на нечетных. В полчаса я проиграла пятьдесят луидоров.

Я вернулась под деревья, отыскивая глазами выигравших и проигравших.

Альберик Сегон успел все спустить, а граф Ормуа отыграться совсем.

Предложили прогулку в горы на ослах. Я была недовольна.

Поэтому мой осел получил больше ударов хлыстом, чем прочие. Я вполне убеждена, что тогдашние баденские ослы и лошади говорили друг другу: «Вот этот господин выиграл; он легок и позволил мне сорвать травки. А вот эта дама проиграла; ландшафт ей не нравится, и она погоняет меня, хотя и без того я бегу хорошо».

Это был первый мой проигрыш. Труден только первый шаг. Нужно привыкнуть ко всему: в житейской рулетке проигрыш повторяется очень, очень часто!