С величайшим волнением я вступила в маленький садик в Пасси, где была счастлива, не подозревая того.

Все было упреком для меня: обнаженные осенью кусты, лежавшие на лужку листья, осенние цветы, побитые уже морозом; все с отчаянием упрекало меня в неблагодарности.

Слезы готовы были хлынуть из глаз; я подавила их.

Сидевшая у окна мать увидела меня и бросилась навстречу, но, сделав шаг, остановилась как вкопанная. Я подбежала к ней, бросилась в ее объятия, зарыдала, опустилась на колени.

– Если бы ты знала, маман, как я наказана!

Ни слова в ответ. Мать не могла ни плакать, ни говорить. Притом же, не желая ничего знать, она предпочитала молчание.

Это молчание убило меня. Я хотела все рассказать, излить свое сердце, признаться в своем заблуждении. О, в этот день я постигла всю благотворность исповеди.

Все женщины унаследовали от прародительницы частицу неверия. Последнее разрастается в сердце и дает цвет, и только после первых слез страсти сердце прибегает к Творцу.

Было время завтрака. Сели за стол. Теперь еще я вижу этот простой завтрак, который манил меня больше, чем роскошные столы прошлого. Мать не заколола упитанного тельца для блудного детища: свежее яйцо, котлета, четыре ореха и перерезанная пополам кисть винограда.

Мы все еще хранили молчание. Я украдкой взглядывала на мать, не смея прямо смотреть на нее. Каждую минуту хотела встать и опять прижаться к ее сердцу, но не смела, чувствуя себя недостойной ее гостеприимства.

И, однако, ничто не изменилось в доме. Все стояло на своем месте и не утратило обычного вида. Солнечный луч пробивался сквозь занавески; кукушка весело выскакивала, возвещая час; старинные гравюры по-прежнему представляли жизнь Аталы или Павла и Виргинию.

Вдруг я вздрогнула, заслышав хлопанье крыльями; это влетел воробей, которого я приучила брать корм с моих губ.

Я забыла об этом друге и теперь с непритворной радостью смотрела, как он с чириканьем прыгал по столу и взлетал ко мне на плечо. Я повернулась к нему лицом, он протянул носик и начал нежно ласкать меня.

Лакомка! Ему хотелось всего отведать.

Я со слезами гладила его; теперь заплакала и мать, сдерживавшая себя до сих пор.

У нас обеих развязался язык.

Я против ее желания рассказала все. Она передала мне, как жила в мое отсутствие и как ждала меня каждый вечер. Много часов насчитала она в эти бессонные ночи!

– Но, – сказала она, как будто в заключение, – жизнь бедной матери полна мучений; ей остается прибегнуть к Господу, и он поддержит ее.

После завтрака я взяла какую-то книгу, лежавшую на письменном столе. Заметив это, мать подала мне пергамент, сказав:

– Ты хочешь читать, прочти это.

Пергамент заключал всю историю моей фамилии.

Всем известна дивная сцена предков Эрнани. Такая же картина развертывалась предо мной: поочередно представали в соответствующих костюмах благородные личности, оставившие в наследство потомкам только свою храбрость.

Вот пергамент, осуждавший меня:

Королевский патент,

Признающий графское достоинство за Шарлем *** и его потомками.

7 октября 1787, Версаль.

Сего числа, в седьмой день июня тысяча семьсот восемьдесят пятого года, Его Величество Король, пребывая в Версале, изволил рассмотреть соображения, приводимые в свою пользу Шарлем ***, полковником королевского полка. Его фамилия, начало коей восходит к весьма отдаленным временам, родственна с самыми знаменитыми домами, а именно: де Донкур, де Туази, де Тремон, де С.-Морис Ламбре и де Шатле. Антуан де *** был назначен в 1557 губернатором города и замка Компьень. Петр де ***, служивший в 1641 капитаном в Бретанском полку, лишился руки в битве при Гонкуре в Пикардии, и получил много ран в других сражениях. Антуан де ***, пожалованный в генералы в 1657, оказал Франции важные услуги: в 1651 был назначен начальником Русильона; в 1667 отнял у испанцев множество деревень, которыми он овладел; в 1668 принудил их снять осаду Бельгарда; в 1672 содействовал взятию крепости Нимвеген; отличился в битвах при Зейнтцеме и Энзейме, происходивших в 1674; наконец в 1675 убит в сражении при Тюркгейме, где командовал правым крылом армии. Поступивши по примеру предков в военную службу, де ***, подобно им, отличился своим геройством. Таковы причины, побуждающие Его Величество пожаловать титул, который будет для де *** знаком милости, а для его потомков приглашением идти по следам предков. В силу всего вышереченного Его Величество сим патентом возводит в графское достоинство упомянутого Шарля де *** совокупно с его детьми и нисходящими потомками по прямой линии, рожденными и имеющими родиться от законных браков, дозволяет им титуловаться графами во всех актах и местах, как судебных и несудебных, с тем, однако, что графский титул не соединится с каким-либо владением и что возбраняется присваивать его какому-либо земельному участку, что будет подтверждено и наследниками Его Величества. Кроме того, Его Величеству угодно присоединить графскую корону к их гербу.

Когда я окончила чтение, слезы хлынули у меня из глаз; я не смела взглянуть на мать.

– Зачем полгода тому назад ты не дала мне прочитать этого пергамента? – спросила я ее, опустив голову. – Клянусь душой, я была бы достойна тебя и предков.

Что будет со мною?