В этот день граф Бриансон пригласил нас ужинать: меня, маркиза Сатану, Оффенбаха, маркиза Сент-Жоржа и музыканта. Маргарита Омон хотела пропеть арии из оперы, чтобы дать нам высокое понятие о своем голосе и методе.

Встретясь в кофейной Риш, влюбленные возвратились вечером, сгорая еще сильнейшей страстью, хотя в сердце Бриансона носился бледный образ Жанны.

Пробило полночь. Ужин был назначен в час. Он состоял из холодных блюд, и потому еще не пришли оба официанта.

Грум находился на кухне. На этот раз он не спал, предчувствуя грозу в доме. Заслышав шаги Марциала, он поспешил к двери предупредить графа о прибытии Жанны, но не осмелился заговорить с ним.

Первой вошла Маргарита Омон.

Была ли она голодна и предполагала ли оказать честь ужину, неизвестно; не подлежит сомнению только то, что она вошла, напевая арию из «Дочери рынка».

– Полно, полно, – сказал ей Марциал, – я уже десять раз штрафовал тебя сегодня; пожалуйста, замолчи.

Но Маргарита, пообедав весело, пела во все горло.

– Берегись, милая, ты разбудишь собаку соседки.

– Зачем же твоя соседка так рано укладывает спать свою собаку? Тем хуже для нее. У тебя в квартире я все равно что дома.

С этими словами Маргарита Омон переступила порог в столовую.

– Умираю от жажды, – сказала она. И бросилась к серебряному ведру, где в растаявшем снегу плавала бутылка шампанского.

Но прежде чем пить, Маргарита зашла в спальню сбросить шубу и шляпку. Ее глазам представилось неожиданное зрелище.

На постели лежала Жанна, с опрокинутой головой, повисшими руками, одетая в белое окровавленное платье.

Вскоре пришел Марциал; его также поразило это зрелище. Не будучи хладнокровным человеком, он подумал, что сошел с ума и что все это мерещится ему.

Он бросился к Жанне, оттолкнув попавшуюся ему на дороге Маргариту.

– Это что значит? – спросила Маргарита, опомнившись.

Марциал схватил руку Жанны.

– Жанна! Жанна! – кричал он. – Что вы сделали? И я виной тому! Жанна! Жанна! Скажите, что вы не умерли!

И он прикоснулся губами к челу молодой девушки.

Маргарита Омон подошла.

– Ну, кажется, нашу постель считают брачным ложем или столом в морге. Отчего она не умерла у себя на квартире?

Марциал повернулся, в гневе топнул ногой и проговорил: «Молчи!» – таким голосом, от которого Маргарита побледнела сильнее, чем от ужасной картины. Однако она осмелилась проворчать:

– Прикажи же ей говорить.

– Послушай, – ответил Марциал, ведя Маргариту к дверям, – я предавался с тобой всем гадостям, но теперь твое бесстыдство достигло крайних пределов. Ты должна понять, что тебе остается одно: уйти и никогда больше не приходить сюда.

Маргарита Омон хотела защищать свои права.

– Ни слова! – продолжал Бриансон, выталкивая ее из спальни. – У тебя нет ни сердца, ни души, если ты не понимаешь, что должна без оглядки бежать при виде этого ужасного несчастья. Эта женщина умерла, и ты убила ее.

Маргарита уступила внезапно воскресшей энергии Марциала; она ушла, прошептав с гордостью:

– Я никогда не вернусь.