Отправляясь в ризницу, Марциал и Жанна не заметили молодой девушки под вуалью, которая, прислонившись к колонне, смотрела на них. Сквозь вуаль можно было разглядеть, что она плакала. Вы, конечно, узнали Боярышника. Она вышла в боковую дверь и села в свою карету, ожидавшую ее на улице Клиши.

В ту самую минуту, как она садилась в экипаж, внимание ее было привлечено лавкой редкостей. Подобно всем перевоспитывающимся женщинам, она любила собирать редкую мебель, фарфор, фаянс и серебряные изделия.

Не для того ли вошла она в лавку редкостей, чтобы прибавить какую-нибудь вещицу на ее этажерке?

– У меня есть неплохая коллекция кинжалов XVI века, – сказала она, войдя в лавку, – нет ли у вас чего-нибудь той эпохи?

Ей показали кинжалы, мечи, ножи.

Она выбрала флорентийский кинжал отличной работы.

– Меня уверили, что над отделкой этого кинжала трудился Бенвенуто Челлини [104], – сказала хозяйка лавки.

Боярышник горько улыбнулась и прошептала: «Тем лучше!» Она подумала, что не следует наносить себе удара простым ножом.

Через полчаса Боярышник приехала к отелю, куда должны были явиться вечером Марциал и Жанна после своей прогулки в Сен-Жермен.

Госпожа Трамон распределила их день из часа в час, и по ее совету молодые избрали своим временным пребыванием упомянутый отель, принадлежавший ее приятельнице и давно уже стоявший пустым; хозяйка простерла свою заботливость даже до того, что сама занялась убранством их комнаты, чтобы ничего не омрачало полного счастья молодых.

Боярышник не знала, как проникнуть в этот отель; она захватила с собой горсть золота, зная по опыту, что это лучший паспорт.

Приехав в отель, она вскричала:

– Какое счастье!

Понятие о счастье бывает относительно. Для нее в настоящую минуту счастьем была записка на воротах: «Сдается внаем».

Она позвонила.

– Вы из числа свадебных гостей? – спросил ее привратник.

Боярышник едва не промолчала.

– Да и нет, – сказала она наконец, – я знаю немного невесту и хорошо жениха; но главная причина моего приезда та, что я хочу нанять этот отель, который, как известно, сдается внаем.

– Двенадцать тысяч франков, – сказал привратник, осматривая Боярышника и раздумывая, следует ли спустить цену до десяти тысяч.

– Именно столько, сколько я предполагаю платить. Осмотрим его.

– О, только не сегодня, а дня через два.

«Значит, Марциал и его жена хотят провести здесь завтрашний день», – подумала Боярышник и потом сказала громко, подавая привратнику пять луидоров. – Я знаю причину вашего отказа: вы не хотите впустить меня в брачную комнату. Но мы не станем ее осматривать.

Привратник недоумевал, брать или не брать луидоры.

– Ну, если не хотите, то не показывайте мне брачной комнаты, – сказала Боярышник.

– Хорошо, – отвечал привратник, – воспользуемся тем, что еще не приехала горничная невесты.

Боярышник едва взглянула на комнаты нижнего этажа. Когда поднялись на первый этаж и подошли к дверям комнаты, назначенной для супругов, привратник отказался отпереть ее.

– Ну, ну, отоприте, – сказала Боярышник, подавая ему еще пять луидоров.

– Правда, это самая лучшая комната, и вам необходимо видеть ее; я отопру, имея в виду интерес владельца.

Эта комната была обита голубым дамá, с кроватью на возвышении посреди; напротив кровати находился камин с большим венецианским зеркалом; с каждой стороны кровати по окну; сзади две уборные, отделявшиеся драпировкой.

Боярышник нашла, что ей будет весьма легко спрятаться в одной из уборных и привести в исполнение хорошо обдуманный план.

– Чем больше смотрю, тем больше желаю окончить свои дни в этом отеле, – сказала она привратнику. – Все нравится мне здесь – двор, сад, комнаты. – Потом со вздохом продолжала: – Эта спальня с голубой обивкой чудесна. Как приятно спать здесь!

Боярышник вернулась к своему экипажу, спросив у привратника, в котором часу приедет горничная невесты.

– Вечером, после обеда, быть может, незадолго до госпожи, потому что приказала мне приготовить все.

Вернувшись домой, Боярышник серьезно занялась своим завещанием. Состояния у нее не было, но были безделушки, которые послужили бы для ее знакомых приятным воспоминанием о ней. Она не забыла ни Марциала, ни Жанны. Последней она завещала молитвенник с выпуклым вензелем А под графской короной. Марциалу она назначала свой портрет, едва начатый художником Мадрацо. Ни одна из ее приятельниц, равно как и горничная, не была забыта.

Подписав завещание, она пересмотрела письма и с любовью уложила их в ящичек из черного дерева. Это были письма Марциала; под ними находилось еще одно письмо Жанны.

– Ах, как она любила его в то время, – сказала Боярышник, – но я уверена, что теперь любит меньше моего! – Она пришла к тому заключению, что это письмо свидетельствовало против Жанны. – Увы! Оно свидетельствует главным образом против меня. В жизни я совершила только одно дурное дело, именно отняла у Марциала письма Жанны.

Она положила последнее письмо в конверт и написала адрес своей соперницы.

Потом открыла небольшую тетрадь, в которой Бриансон записал несколько событий из своей жизни. Уже не в первый раз она читала эти отрывки и теперь снова пробежала следующие строки:

Вчера – едва верю тому – молодая светская девушка из лучшей фамилии, с которой я как-то вальсировал, бросилась в мои объятия со всей пылкостью сердца, отдавшись мне и телом, и душой, как будто я был ее достоин. Это событие пугает меня; что-то будет дальше?..

Я предвидел, что госпожа *** внесет драму в мою жизнь. Бедная! Третьего дня, возвращаясь с Маргаритой Омон, я нашел эту девушку у себя в комнате, отравленную и пораженную кинжалом. Теперь еще я спрашиваю себя, не приснилось ли все это мне. О, капризы человеческого сердца! О, тайны любви! Я не любил ее до этой трагедии, теперь же готов умереть для нее. Ах, как она была прекрасна и трогательна в своей мраморной бледности. Смерть имеет великое могущество над любовью. Во мне произошел переворот: я не люблю больше Маргариту Омон, я люблю девицу ***.

Боярышник дважды прочитала эти строки.

– Да, когда я умру, он полюбит меня, – прошептала она, – а если не полюбит, то никогда не забудет.

Она позвала горничную.

– Гортензия, сходите к прачке и велите ей принести белье к восьми часам, а не к десяти, как было прежде сказано.

– Вы едете сегодня вечером?

– Да, и вы, может быть, поедете со мной.

– Куда?

– Увидите после.

Боярышник подошла к портрету, изображавшему Марциала с его вечной насмешливостью.

– Увы! И я рассчитывала провести жизнь с этим человеком!