В одном из ближайших к Парижу замков давали костюмированный бал, на который собрался весь высший свет. Госпожа Трамон привезла Жанну. Они рассчитывали, что никто не узнает их в белых домино с лебяжьей опушкой.

Госпожа Трамон ростом была ниже ростом Жанны, но на этот раз обула ботинки с двойными каблуками. Они выдавали себя за двух сестер и так хорошо вели дело, что никто их не узнал.

Жанна много веселилась, хотя и не рассчитывала на это; причина тому была та, что она встретила тут Бриансона.

Предполагая провести сезон в Брайтоне вместе с госпожой Трамон, Жанна притворилась англичанкой и настолько хорошо говорила ломаным языком, что ее нельзя было принять за француженку.

Марциал не знал по-английски, она же упорно отказывалась говорить по-французски, но тем не менее они вскоре стали понимать друг друга; госпожа Трамон пришла в изумление от этого великого искусства запутывать самые простые вещи.

Жанна часто встречала Бриансона в обществе, но никогда не разговаривала с ним. Взгляды были более или менее красноречивы: она выражала оскорбленную гордость, он – прискорбное раскаяние. Для того, кто умеет понимать страсть, была целая тайна в этой быстрой молнии их взглядов; для тех же, кто ничего не видит, были незнакомые друг с другом мужчина и женщина.

В этот вечер Жанна расхаживала с Марциалом по замку XVII века, где ужинали и танцевали во времена Регентства и Людовика XV; по парку, населенному еще нимфами Куазьо и Куту, печальными с тех пор, как видят только черные платья; Жанна ходила, то встречая, то теряя госпожу Трамон, слушая болтовню Марциала, этого прекрасного мечтателя, которого она хотела бы вечно слушать. Она его нашла таким же, каким он был в первый раз, когда вальсировал с ней; те же речи, та же нежность голоса, то же искусство соединять прекрасное и дурное в любовной симфонии. Напрасно Жанна старалась защититься от обаяния: она с новым наслаждением подчинялась очарованию.

«Он не узнал меня и, однако, говорит так же нежно, как говорил год назад. Стало быть, все женщины равны для него!»

Жанна ошиблась; Бриансон узнал ее, но промолчал; она остановила бы его на первом слове, между тем как, притворяясь, будто не узнает ее, он имел право быть страстнее всех ее поклонников. Жанна признавалась себе, что из всех мужчин, встречаемых ею в обществе, Марциал один умел хорошо говорить о сердечных делах, потому что обладал красноречием.

Он не был сентиментален, но умел ярко выражать чувства. Было очевидно, что он любил и мог любить всеми силами души. В его энтузиазме была капля насмешливости, отчего первый приобретал особенную прелесть.

Жанна рискнула коснуться прошлого:

– Скажите, пожалуйста, вы забыли всех своих жертв? Персиковый Цветок, которая утешилась в утрате вашей любви; Маргариту Омон, умершую от того же; двух или трех светских женщин, которые должны были разойтись с мужьями? Мне еще говорили об одной молодой девушке знатного рода, которая однажды ночью приехала к вам с бала.

– Это сплетни светских женщин. Я знаю, о ком вы говорите: о благородной девушке с редкой красотой и с редким сердцем. Вы не знаете ее имени, и потому я могу вам сказать, что единственно ее я любил искренне и глубоко, быть может, даже теперь люблю; но прекратим этот разговор, я больше не имею права любить ее.

– Она вышла замуж?

– Еще хуже: не узнает меня, следовательно, совершенно чужда мне.

Жанна заметила волнение Марциала.

– И потому-то вы ухаживаете за мной!

– Женщина не имеет права ревновать к прошлому, потому что всякая новая любовь есть возрождение: у сердца, как у природы, есть весна.

– И вы хотите, чтобы я пробудила в вашем сердце весну?

– Да, потому что вы прекрасны. Полюбите меня, и я, клянусь душой, не покину вас и умру у ваших ног.

Жанна села в парке на скамейку. Став перед ней на колени, Марциал нежнее обыкновенного сказал:

– О, как я люблю тебя!

Она отвернулась, чтобы скрыть слезы, но заметила, что и глаза Марциала были влажны.

«О чем его слезы?» – подумала она и, повернувшись к нему, спросила:

– Разве я напоминаю вам погибшую любовь?

– Ради Бога, не будем говорить о прошлом. Станем любить друг друга в настоящем и будущем.

Наступила ночь; лунный свет, бледный и трепетный, проникал сквозь деревья, едва одевшиеся листьями; по небу проносились легкие облака, ветерок колыхал цветники и кустарники; это было время последних лилий и первых роз – пышная природа наслаждалась чудными часами любви; соловьи чередовались с черными дроздами, отличаясь, первые – ученостью в своих вечных симфониях, вторые – красноречием в своей сельской простоте. Но слышнее всего был оркестр, приглашавший к танцам; слышались также клики веселящихся и призывы ищущих. Хотя тут собралось до пятисот человек, но Жанна чувствовала себя наедине с Марциалом, наслаждаясь одним из тех часов любви, которые запечатлели ее двадцатый год. Неужели Марциал у ее ног! Неужели она с таким восхищением отдала ему обе руки!

Ей хотелось сказать ему: «Это я, пожертвовавшая для вас своей добродетелью и жертвующая теперь своей гордостью».

Но она не могла унизиться до такой степени и встала; Марциал встал в одно время с ней, прижал ее к своему сердцу и осыпал поцелуями ее голову; но Жанна оттолкнула его, боясь за себя.

Воспоминание о маркизе Кормелле подоспело ей на помощь. «Боже мой! Этот Марциал заставляет меня забыть обо всем. Но я буду помнить, что поклялась забыть его».

* * *

Спустя несколько дней Жанна присутствовала при бракосочетании одной из своих приятельниц, девицы д’Оре, с которой долго не виделась. Это была великолепная светская свадьба, и церковь наполнилась членами аристократии.

Жанна опоздала и потому только нашла себе место, что его уступил молодой человек, именно Марциал Бриансон.

Она сделала вид, будто не узнала его. Вскоре рядом с ней освободилось еще место, и Марциал поспешил его занять.

– Не правда ли, здесь собрался весь Париж? – сказал вдруг Марциал.

Жанна не хотела отвечать, но невольно сказала:

– Узнаю вас в этих словах; вот как вы понимаете брак.

– Ошибаетесь. Для меня бракосочетание не только церемония, но и празднество – по крайней мере, было бы празднеством, если бы вы захотели.

– Не станем открывать ран прошлого, – ответила Жанна, продолжая смотреть в молитвенник.

– Я живу только прошлым и счастлив своими ранами.

– Но я так несчастна, что живу только будущим, то есть упованием. – И она прочитала вполголоса: – «Блаженны боящиеся Господа и поступающие по заповедям Его».

– Может быть, – продолжал Марциал, – вы думаете, что я ничего не понимаю в этой великой поэзии?

И указал пальцем стих из «Песни песней».

Диакон читал «Послание».

– «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви».

– Церковь одна, – сказала Жанна Марциалу, – а вы имеете по нескольку жен.

– Да, в прежнее время, когда я не принадлежал церкви.

– А теперь вернулись в ее лоно?

– Да, потому что понимаю слова «любящий свою жену любит самого себя, ибо Адам сказал: вот кость от костей моих и плоть от плоти моей». Но это не помешало Еве внять змию.

– По-вашему, во всем и всегда виновата женщина, – сказала Жанна.

Дьякон продолжал:

– «Посему оставит человек отца своего и матерь, и прилепится к жене своей, и будет два во плоти едину».

– А я, – прошептал нежно Марциал, – оставлю своего отца и матерь, свою страну и состояние, чтобы жить с женою в пустыне, потому что в моем сердце будет рай.

– О, как высказываетесь вы вполне в своих заученных фразах!

Другой дьякон начал чтение Евангелия:

– «И приступили к Нему фарисеи и, искушая Его, говорили ему: по всякой ли причине позволительно человеку разводиться с женою своею? Он сказал им в ответ: не читали ли вы, что сотворивший вначале мужчину и женщину, сотворил их? И сказал: посему оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает».

– А вы, – сказала Жанна с грустной улыбкой, – вы не поверили словам Евангелия и разлучили то, что сочетал Бог.

– Бог свидетель мне, – отвечал Марциал, не сводя с Жанны глубокого взгляда, – с той минуты, как лишился вас, я думаю лишь о том, чтобы снова принадлежать вам; будьте так же добры, как прекрасны, простите меня и позвольте надеяться, что разлученное соединится.

Самые гордые души смиряются перед алтарем; вступив в храм, чувствуешь, что один Бог велик и что земные события ничтожны. Конечно, в салоне Жанна продолжала бы смотреть на Марциала с высоты своего презрения и мщения; но тут, в храме, исчезла ее неприступная холодность; их взгляды встретились; она увидела душу Марциала, увидела, что он ее не обманывает, и потому она не лишила его надежды и сказала:

– Уже давно ждет нас моя мать.

Марциал вышел из церкви в неописуемой радости.

– Ах, – сказал он, – часто бывает труднее восторжествовать над женщиной во второй, чем в первый раз.

Он ушел раньше Жанны, ликуя в душе и благодаря небо, как вдруг остановился, вспомнив о Боярышнике.

После ухода Марциала Жанна осталась коленопреклоненной на прежнем месте, не торопясь, подобно прочим любопытным, в ризницу.

Находясь среди толпы, Жанна чувствовала, однако, что одна стоит перед лицом Божьим; ее сердце так преисполнилось радостью, что она проливала слезы радости.

– О Боже! – шептала она. – Благодарю тебя! Ты примирил нас! Ты один мог совершить это чудо.

Действительно, только встреча в храме могла смирить гордость Жанны и ее ненависть к Бриансону. В свете она никогда не снизошла бы до того, чтобы простить его. Ей казалось, что единственно перед Богом она принесла свою гордость в жертву своей любви.

Власть Марциала над нею воскресла с такой силой, что Жанна до выхода из церкви забыла о своем обещании выйти замуж за Кормелля. Вспомнив о нем, она вздрогнула и остановилась точно так же, как остановился Бриансон, вспомнив о Боярышнике.

– Слишком поздно, – прошептала она, – я проклята, потому что не могу быть счастливой. Кормелль любит меня, а я его не люблю, но, дав ему слово, не могу выйти за Марциала.

Приехав домой, Жанна бросилась в объятия матери.

– Какое несчастье, – сказала она, – Марциал будет просить у тебя моей руки, но я не могу выйти за него замуж, потому что дала слово Кормеллю… и не могу быть женой последнего, потому что люблю Марциала…

Этими словами Жанна разрушала все надежды матери.

Госпожа д’Армальяк была в восхищении от того, что ее дочь решилась наконец отдать свою руку Кормеллю, богатому дворянину; госпожа Трамон раструбила уже об этом браке, как о победе своей юной приятельницы – было бы новым позором, если бы Жанна отказала.