Госпожа Арманд ван Кессель – голландка, которая соскучилась в Голландии и приехала скучать в Париж. Ей наговорили, что Париж – ад мужей и рай жен; поэтому она отправилась туда, не бросив взгляда сожаления на свой отель в Амстердаме и на дачу в Савентгейме. И, однако, если ее отель имел отталкивающий, скучный вид, то ее дача красовалась розами; правда, садик был кукольный, но в нем росли цветы на цветах.

Тщетно искала она развлечения для сердца и для ума в Амстердаме и Савентгейме: она жила здесь, точно в могиле, с молчаливым мужем, который на ее невинное кокетство отвечал только облаками дыма. Добряк курил во сне, до такой степени боялся проснуться.

Итак, госпожа ван Кессель приехала в Париж с двумястами тысячами ливров годового дохода, оставив мужа храпеть в Голландии. Впрочем, он обещал прибыть в Париж, когда проснется.

Она испугалась своего счастья. Жить в Париже, ездить в лес и в Оперу, являться на всех балах, сталкиваться с герцогинями и актрисами, щеголяя лошадьми на Елисейских полях, открыть свои салоны светским людям четырех стран света, ходить к обедне в модные церкви – значит умереть от радости; поэтому она была олицетворенной радостью в первые недели. Она присматривала за меблированием своего отеля, напевая мотив из «Свадьбы Фигаро». Она купила двух чистокровных лошадей, приобретших славу в Спорте и прозванных Кастором и Поллуксом. За две недели госпожа ван Кессель издержала полтораста тысяч франков. Муж позволил ей увезти с собой фламандские ковры, картины Рембрандта, Рубенса, Рейсдаля, Гоббемы, так что покои ее отличались некоторой пышностью. Впрочем, она была женщина со вкусом, не желавшая обращать свой отель в складочное место, где изящное спорит с отвратительным. Она весьма основательно говорила, что необходим отдых для глаз и что нельзя соединять прекрасные вещи как попало. У нее было четыре ценные картины; она купила еще четыре: Делакруа, Диаца, Цима и Коро, чтобы иметь также современные произведения искусства.

Устроив все, она нашла свой отель восхитительным, но заметила, что не хватает одного.

Именно общества. В этой позолоченной клетке находилась одна только птица; как заманить других? «Я позабыла об этом», – сказала себе госпожа ван Кессель.

Но она не сомневалась в том, что все сочтут себя счастливыми видеть ее красивый отель и сидеть за ее столом; она дала себе слово обедать на славу. В Голландии едят плохо, но госпожа ван Кессель знала, как нужно обедать; она прежде уже бывала несколько раз в Париже, где постигла искусство чревоугодия, и притом часто размышляла над Брилья-Савареном [98]. Что касается общества, то оно собралось из представителей различных наций – цвет иностранных герцогов, маркизов, графов, баронов, князей – и рыцарей всех видов промышленности.

А женщины! Налицо были все модные куклы. Нашлось восемь особ самого отчаянного стиля.

Шествие открывала Земной Ангел со своим обворожительным личиком. За ней следовала возвратившаяся из Италии Боярышник, называвшая себя маркизой Рома, потому что вступила в морганатический брак с римлянином.

Почти в то же время доложили о госпоже де Лорм, правнучке Марион Делорм [99] по нравам, если не по крови.

Госпожа де Лорм привезла с собой нашу тряпичницу, которая усвоила приемы светской девушки.

Затем следовала Роза-из-Роз, принявшая фамилию иностранного князя и вошедшая в салон с удивительной развязностью.

Потом девица Виргиния, которую мы встретили с Безжемчужной Корой у Лаборд и из-за которой утопился господин Павел; правда, он первый начал ссору, нанеся Виргинии рану ножом. С некоторого времени девица Виргиния жила скромно, почему и простили ей прежние ее грехи. Она появлялась в некоторых иностранных салонах под тем предлогом, что готовится к дебюту в Опере, хотя, в сущности, ее не принимали даже на пустые роли.

Однако приехали две иностранки, бывавшие всюду: княгиня Три Звездочки и Прекрасная Диана, та самая, которая оставила несколько строк в памятной книжке княгини Шарлотты.

Госпожа ван Кессель не помнила себя от радости, принимая столь прекрасное общество.

Мужчины соответствовали дамам. Увидев их, префект полиции почувствовал бы желание выгнать одних и арестовать других, так как здесь находились граф Бомине, виконт де Шатофондю и шевалье де Бонди – все трое с иностранными орденами.

Госпожа ван Кессель от чистого сердца улыбалась всему этому обществу. «Наконец у меня салон, где проводят весело время», – говорила она самой себе.

Нисколько не веселились, потому что изгнали естественность; женщины рисовались и говорили, едва шевеля губами; мужчины мерили друг друга взглядами, как будто готовились к поединку. Но естественность явилась, когда госпожа ван Кессель предложила танцевать.

– Отлично, – сказала Роза-из-Роз Земному Ангелу, – до сих пор никто не знал, как себя держать.

Начали танцевать с величественной важностью, как при дворе Людовика XIV. Но в третьей кадрили все эти дамы показали себя.

Госпожа ван Кессель совершенно справедливо оскорбилась их вольностью.

– Правду сказать, – обратилась она ко мне, – парижские светские женщины позволяют себе чрезмерно подчиняться своим фантазиям.

– Поверите ли, – отвечал я, – есть разница между светскими женщинами. Все эти танцующие особы принадлежат к самому веселому обществу.

– Что это значит?

– Значит то, что к вам на новоселье привезли цвет наших куртизанок.

– Возможно ли?

– Это случается почти со всеми иностранками, которые первый раз открывают свои салоны в Париже. Удивляться нечему. Прогуливаясь в июне по полям, вы не обращаете внимания на колосья, которые в скором времени превратятся в золотое зерно, а наклоняетесь сорвать васильки и дикий мак, то есть плевелы.