Возвратясь в Париж с Клотильдой и свидевшись с товарищами по турфу, лесу и театру, Даниэль понял свою ошибку, но зло уже было сделано. Кроме того, Клотильда до такой степени любила его, что умерла бы с горя, если бы он ее оставил. Поместив Клотильду в своей квартире, он решил быть с ней счастливым, тем более что она хотела только жить его любовью, не помышляя блистать роскошью или забавляться кокетством. Издержки будут незначительны; она готова была сидеть в четырех стенах, если это будет приятно Даниэлю. Правда, она не была развязна, весела, шумна, как известные ему женщины, но отличалась умом и обладала искусством разговаривать.
Притом же издержки были ничтожны, можно сказать, их совсем не было, потому что Клотильда ввела порядок. До сего времени Даниэля немилосердно обкрадывала прислуга; благодаря Клотильде воровство это прекратилось.
Кроме того, действуя на него лаской, она много раз удерживала его от игры и, следовательно, от проигрыша, потому что до сих пор он не знал, что такое выигрыш.
Тетка поручила ему на восемьдесят тысяч франков акций, прося заложить их в банке за пятьдесят тысяч; но он нашел гораздо проще продать их, предоставляя себе право купить новые, когда выиграет в карты. Но проигрыш преследовал его неотступно.
Однажды вечером, когда особенно не посчастливилось ему в картах, он признался Клотильде, что у него осталось не больше двенадцати тысяч франков. Клотильда, кротко улыбнувшись, отвечала:
– Когда у нас ничего не останется, я заложу свои бриллианты.
У бедняжки были серьги, стоившие не больше пятисот франков; но, полагаясь на слова соседних по деревне крестьянок, она воображала, что эти серьги – целое состояние.
– Твои бриллианты! – вскричал Даниэль тоном сострадания. – Их недостанет поставить на одну карту.
– В таком случае не играй, и мы будем жить как Бог велит; обещаю тебе не покупать ни одного платья в течение целого года.
– Ты очень глупа, – отвечал ей грубо Даниэль, – воображаешь, будто можно жить в Париже, имея двенадцать тысяч франков капитала; его хватит только на сутки.
Бедная Клотильда не осмелилась возражать.
– Ты виновата в моем проигрыше, – продолжал взбешенный игрок, – ты должна была не пускать меня в клуб.
Клотильда зарыдала.
– Не хватало еще твоих слез! – вскричал Даниэль. – Нечего сказать, хорошее бремя взвалил я себе на плечи, увезя тебя в Париж.
Сердце Клотильды возмутилось:
– Как не стыдно тебе говорить это, Даниэль? Вся моя вина в том, что я заплакала.
Даниэль был в припадке бешенства.
– Я одурел с тобой; ты принесла мне несчастье.
Клотильда зарыдала громче прежнего.
– Точно тебя режут. Перестань плакать.
Но Клотильда не унималась. Даниэль стиснул ей руку, как клещами.
– О, какой вы злой!
Эти слова невольно вырвались у нее.
– А! Я злой, – прошептал он, утратив власть над собой.
Он принялся бить ее, как самую последнюю женщину, которая оскорбила его.
– Вы с ума сошли, – сказала Клотильда, пораженная таким обращением.
Даниэль не удовольствовался побоями, он осыпал ее ругательствами.
– По какому праву вы жалуетесь? – сказал он презрительно. – Не сами ли вы последовали за мной, вопреки моему желанию?
– Вопреки вашему желанию?
– Да, потому что я увез вас с единственной целью защитить от вашего семейства, у которого нет ни гроша.
Клотильда не верила своим ушам. Она не удостоила ответом Даниэля.
Ей пришло на память семейство, где не было денег, но были чувства. Она была идолом своих, любимицей всех на три лье вокруг, символом красоты и невинности. Она принесла все это в жертву Даниэлю, ни разу не оглянувшись, чтобы жертва была еще больше и чтобы ни одно сожаление не омрачало счастья любимого человека.
И вот ее награда.
Она упала на колени возле стула и с таким выражением набожности и раскаяния сложила руки, что опомнившийся Даниэль был глубоко тронут.
– Простите, – сказал он вдруг, становясь перед ней на колени.
Она повернула к нему голову и, видя, что Даниэль не смеется над ней, бросилась ему на шею, говоря:
– О, Даниэль, как я вас люблю!
Один ласковый взгляд Даниэля разогнал ее горе, как солнечный луч разгоняет облака.
– Видишь ли, – продолжал Даниэль, – не я виноват в этом: я не помню себя в гневе. В другой раз не будь такой кроткой, когда увидишь меня угрюмым. Я жил с кокотками, которые приучили меня драться: это дурная привычка, но я брошу ее.
Прошло несколько дней спокойно. Даниэль не играл и был особенно нежен к Клотильде.
Рассказанная сцена сильно потрясла бедняжку. Она стала ходить каждый день к обедне и молиться о нем и о себе. Клотильда не сомневалась в том, что Даниэль сделается прежним влюбленным Даниэлем, который обворожил ее.
Однажды вечером, когда она заснула с этой сладкой мечтой, ее разбудил де ля Шене, возвратившись из клуба.
– Я играл, – сказал он, смотря на нее блуждающими глазами.
– И проиграли? – спросила Клотильда, испуганная его бледностью и выражением лица.
– Да, проиграл. Почему ты не остановила меня?
– Отчего? Разве я знала! Вы сказали, что идете ужинать с друзьями.
– Не будь ты так глупа, ты угадала бы, что я отправлялся играть. Говорил же тебе, что ты приносишь мне несчастье.
– Даниэль! Даниэль! Не убивайте меня своими словами!
И Клотильда невольно заплакала.
– Ну, опять открылись шлюзы!
– Разве весело видеть вашу постоянную жажду игры?
– А разве весело видеть вас постоянно в слезах? Ну, извольте перестать плакать. Смейтесь.
– Вы думаете, что у меня нет сердца? Что я кукла?
– Да, кукла, кукла! Кукла, которая болтает одно и то же; кукла, которую я готов уничтожить.
И с этими словами Даниэль, взбешенный кротостью Клотильды, схватил ее за руку и начал трясти.
– Опять! – сказала она с истинно оскорбленной гордостью.
– Жеманиться! – вскричал он, не владея собой.
Даниэль стащил ее с постели и бросил на медвежью шкуру.
Клотильда невольно закричала.
Со своей стороны, Даниэль не мог удержаться и не бить ее. Но теперь он действовал как разъяренный сумасшедший. Когда она пробовала встать, Даниэль отталкивал ее. Тщетно просила она пощады самым кротким голосом: он внимал только голосу своего гнева.
Наконец, его поступок представился ему во всем ужасе; но теперь он не бросился к ногам Клотильды молить о прощении, а побежал в свою комнату за револьвером.
Точно ли хотел он умереть?
Может быть, но он не нашел ни одного заряда.
Даниэль торопливо пошел к Девиму купить зарядов; он не хотел, чтобы утро застало его в живых.
Чистый воздух освежил его; он подумал, что еще не все погибло. Небо было прекрасно, солнце ярко светило, и никто, кроме него, не желал смерти. Он решился жить, хотя считал себя недостойным того.
Он встретил одного из своих приятелей, биржевика, который заговорил с ним о биржевой игре.
Даниэль подумал, что это именно и есть настоящая игра. Приятель, заботившийся больше о своем куртаже, внушил ему убеждение, что отчаянный игрок всегда сделается хозяином биржевой игры.
Даниэль еще раз поклялся не брать в руки карт, написать тетке, просить у нее двадцать тысяч франков и, покупая из первых рук трех- и пятипроцентные фонды, составить постепенно состояние.
Заплаканное лицо Клотильды мучило его, но любовь ее была так велика, что бедняжка, конечно, забудет все при одном его ласковом слове, взгляде.
Ему хотелось вернуться домой и утешить ее, но биржевик уговорил его идти завтракать у Биньона, где обещал ознакомить с биржевым языком.
Не раньше часа вернулся Даниэль домой. Отпиравшая ему дверь горничная закрыла лицо, как будто хотела скрыть свои слезы. Он молча прошел мимо нее и направился к комнате Клотильды, удивляясь тому, что стол не накрыт в столовой.
– Клотильда, – сказал он нежным голосом, как будто хотел доказать, что сознает себя виновным.
Клотильда не вышла к нему навстречу, как было по своему обыкновению.
Он переступил порог с тревогой и печальным предчувствием.
Клотильды не было.
«Где она?» – спрашивал он себя, подходя к постели.
На смятой постели он увидел конверт с черной каймой и узнал почерк Клотильды.
– К чему черная каемка? – прошептал он. – Клотильда не носит траура.
Письмо было адресовано ему; он в сильном волнении распечатал его.
Письмо было тем красноречивее, что заключалось в следующих немногих словах:
Прощайте, Даниэль; я вас очень любила и умру, повторяя ваше имя; но, по крайней мере, одни только волны будут меня трепать.