Даниэль де ля Шене принадлежал к числу счастливцев. Колыбель его качала фея, которая одной рукой рисовала графский герб, а другой – сыпала луидоры. К несчастью, не пригласили фею Мудрости, так что дар рождения и дар Фортуны составили только наполовину его счастье. Учился он кое-как, знал всего понемногу, но ничего основательно; зато хорошо ездил верхом и, к славе своего учителя фехтования, нанес несколько ударов шпагой. Образование свое он завершил в кругу некоторых девиц из мелких театров.

Одним словом, на двадцатом году Даниэль вел образ жизни крэвэ, заботясь больше о своей известности в полусвете, чем об уважении лучшего общества.

Пять-шесть лет провел он так, убегая из-под родительского крова, чтоб рыскать по авансценам и по игорным домам; он сделался модным человеком, потому что, не поведя бровью, проигрывал деньги и бил женщин. Последнему научился он у Реньяра и Мольера. Театр есть школа нравов.

Будучи еще молодым, он лишился матери, что дало ему случай промотать состояние; совершив этот подвиг, он поехал в Нормандию к тетке, жившей близ Трувиля и обещавшей оставить ему в наследство сто тысяч экю. Тетка не умерла, но выдала ему часть наследства. Тогда он познакомился с одним нормандским семейством, происхождение которого будто бы относилось к эпохе крестовых походов. Одно только не подлежало сомнению, именно то, что в этом семействе была восемнадцатилетняя дочь, с белокурыми волосами, античным профилем, провинциальной осанкой. Ей никогда не говорили о ее красоте, и потому она считала своей долей жить в провинции.

Даниэль де ля Шене был для нее вестником лучшей жизни; она смертельно скучала и потеряла надежду веселиться когда-нибудь.

Часто приезжала она играть в шашки со старой теткой Даниэля, которая иногда дарила ей вещицы времен Марии-Антуанетты. Девушка была небогата, ее семейство едва питалось на две-три тысячи франков дохода. Надеялись, что старуха не забудет ее в своем завещании.

Клотильда де Монвиль увлеклась Даниэлем, который начал грубо ухаживать за ней, как за парижской кокоткой. Нельзя же скоро бросить милые привычки. Клотильда внутренне возмущалась, но покорилась обаянию парижанина. Она прощала ему грубости, думая, что такова мода; притом же она не могла сравнивать, так как до этого времени никто не ухаживал за ней.

Разумеется, Клотильда сочла Даниэля за жениха; она не знала о существовании законного и незаконного супружества: в маленьком нормандском селении вступали в брак, если любили друг друга. Правда, она прочитала несколько романов, но ведь это были романы.

Клотильда не скрывала своих чувств к Даниэлю, который дал себе слово никогда не ухаживать с хорошей целью; поэтому, заметив свою власть над этим юным сердцем, он предложил девушке увезти ее в Париж. Она побледнела как смерть и отвечала простодушно:

– Когда обвенчаемся.

– Это прилично только буржуа, мы же так любим друг друга, что можем обойтись без этой формальности и начать прямо с отъезда в Париж.

Клотильда нашла предложение гнусным, но тем не менее позволила увезти себя. Даниэль, ее злой дух, с первого же взгляда овладел ее сердцем, душой, умом. Парализовал ее волю, заглушил голос совести; она не различала больше своей дороги и шла к пропасти, украшенной розами. «Во всяком случае, – думала она, – Даниэль любит меня и обвенчается со мной; я напишу нежное письмо матери, которая простит меня, узнав о моем счастье».

Какая причина побуждала Даниэля похитить эту невинную девушку? Разве мало женщин в Париже? Зачем ему Клотильда? Она была скорее супругой, чем любовницей.

С Даниэлем случилось то же, что случается со всеми парижанами, приезжающими в деревню; чтобы не тратить даром время, они ухаживают за первой попавшейся провинциалкой, не сравнивая ее с парижанками; они находят в этом какую-то особую прелесть. Но, очутившись опять в среде парижанок или женщин, побывавших в парижском аду, замечают изъяны своей находки, отличающейся чрезмерной, по их понятиям, добродетелью.