Через полчаса госпожа Моранжи, совершенно преобразившись, сидела в углу «Мертвой крысы» за кружкой пива, сожалея, по обыкновению, о том, что приехала сюда, и, однако, не имея сил побороть желание.

К ней подошел Густав Матьё и заговорил о поэзии, когда вдруг вошел молодой живописец вместе с красивой девушкой, которую прозвали Пилигримкой по причине ее праздных ночных шатаний. Она была осыпана бриллиантами, потому что собиралась на вечер к полусветской женщине, госпоже Боредон, сочетавшей богатство с аристократической грацией.

Несмотря на спутницу, молодой живописец подошел к госпоже Моранжи и поклонился ей, как пьяный, напившийся, однако, шампанским, а не дрянным вином.

И в четвертый раз повторила госпожа Моранжи: «Странно!»

Действительно, глаза докладывали ей, что живописец столько похож на Морица К., сколько последний на живописца.

«Во всяком случае, – подумала госпожа Моранжи, – между ними есть та разница, что один благовоспитанный человек, а другой не получил никакого воспитания».

Однако она не могла не сознаться самой себе, что ей больше нравится живописец.

Поэтому не без тайной ревности она смотрела на Пилигримку, которая сопутствовала живописцу. Впрочем, последний вскоре доказал ей, что не прикован к спутнице; он громко сказал:

– Пилигримка едет на бал, а мы отправимся ужинать, не так ли, Колиньи? – прибавил он, обращаясь к верзиле, который «раздавил» только двадцать пять кружек пива.

– Да, – отвечал Шарль Колиньи, – мы отправимся в свет, там женщинам нужно только держать себя хорошо, но не следует говорить об этом ни слова Понсару.

Говорить о Понсаре было слабой стрункой Колиньи.

Живописец подал руку госпоже Моранжи. Колиньи оторвался от вечерних журналов. Он с упрямством прочитывал все четыре страницы, хотя насмехался над всякой политикой.

В этот вечер он тем охотнее согласился бросить журналы, что встретил свою прачку, которая выразила готовность принять участие в экспедиции.

Общество направилось к цели путешествия с легкостью влюбленных птиц. В виде развлечения Колиньи повторял свой легендарный крик: «Эй, парижские буржуа, прячьте жен, идет Колиньи!»

Заглянули в кабаки, пользовавшиеся дурною славой, так как госпожа Моранжи хотела удовлетворить свое любопытство и встретить сильные впечатления. Она всюду входила с замиранием сердца и спрашивала себя, как могла решиться на подобный подвиг. Впрочем, она обладала мужественной душой и стальными нервами и привыкла к приключениям во время своих далеких путешествий.

Ужинали в три часа, начав со знаменитого лукового супа, за которым следовало порядочное количество устриц всех стран и потом салат-арлекин. Госпожа Моранжи не шла дальше устриц, но прачка занялась и салатом.

– Чудесная женщина! – говорил Колиньи, посматривая на свою прачку. – Она на сто локтей выше прачки Дюфрени, потому что последняя вышла замуж за внука Генриха IV единственно по той причине, что тот писал ей счета, эта же никогда не подавала мне счетов.

И Колиньи поцеловал прачку с таким увлечением, что живописец последовал его примеру и поцеловал госпожу Моранжи.

Возвратясь домой, молодая вдова заглянула в свое сердце.

– Жаль, – сказала она, – я люблю этого живописца и хотела бы, чтобы дни превратились в ночи.

Однако ни на другой, ни на третий день она не осмелилась явиться в «Мертвую крысу», опасаясь быть узнанной, притом же она не могла победить в себе чувства достоинства, которое препятствует женщинам пасть.

– И, однако, – говорила она, – я люблю этого живописца.