Женщины до такой степени любят говорить о себе, что готовы нести небылицы, лишь бы не молчать.

Потому-то Жанна и княгиня Шарлотта признались другу в своих грехах, причем Жанна плакала.

– Оплакивать мужчину – недостойно женщины, – сказала ей княгиня.

– Я оплакиваю не Марциала, – отвечала Жанна, – но себя, свое сердце, душу, молодость.

Княгиня улыбнулась:

– Полюбив во второй раз, вы поймете, что нельзя оплакивать ни своего сердца, ни души. Кроме того, вы будете еще моложе, чем когда-либо.

– Я никогда не полюблю.

– Вы! Не верю…

Речь зашла о герцоге Обаносе.

– Нет, – сказала Жанна, – я не полюблю его, потому что не хочу продать себя.

– А я не хочу отдаться.

Д’Армальяк принадлежала к числу женщин, которые покоряются увлечению, тогда как княгиня любила насилие. У нее, правда, не было третьего поклонника, но вот что случилось.

В свете говорили о некоем quasi Дон Жуане, который влюблялся во всех женщин, потому что не любил ни одной. Он не ограничивался введением и никогда не вступал на окольную дорогу, так что беспощадно убивал всякую встречавшуюся на пути добродетель. Упоминали о той, о другой и так далее до бесконечности. Известно, что в этом отношении нужно быть крайне осторожным и более чем наполовину уменьшать число жертв; но, во всяком случае, жертв этих оказывалось порядочное количество. Однако он не был ни Антиноем, ни Аполлоном; скорее, можно было назвать его фавном, то задумчивым, то грустным, с язвительным взглядом и такой же речью.

Чувствительные особы говорили, что у него есть сердце; веселые нравом говорили, что он умен. Но главным его качеством было искусство доказывать женщинам, что любовь не дает награды добродетели, что она есть слияние, излияние душ. По его мнению, жить значило любить. Эта доктрина, будучи нисколько не хуже других, соблазнила много простых сердец, тем более что взгляды фавна были красноречивы, и он спешил доказать на деле, что его доктрина самая лучшая. Магнетизм делал свое дело, и пациентка пробуждалась уже в то время, когда было поздно опровергать его парадоксы. Главная сила этой доктрины заключалась в том, что ее основатель, по-видимому, не имел себя в виду; он уверял, что уже давно отказался от применения к делу своего учения и говорил только в качестве философа, друга мудрости, почти так же, как Эразм Роттердамский, когда писал похвалу глупости. Княгиня с родинкой встретила в обществе этого доктринера, удивляясь тому, что до сих пор его не заметила. Он казался путешествующим иностранцем, и нужно было предупреждать его, что такой-то памятник заслуживает внимания. Княгиня попросила представить его, тот соизволил и подошел к ней весьма развязно.

– Я уверен, что вы ошиблись, – сказал он ей.

– Нисколько, – отвечала княгиня, – я хотела видеть Родрига и Дон Жуана.

Заметив желание княгини потрунить, фавн предупредил ее и сам стал смеяться над собой.

– Как вы, так и я, – сказала ему княгиня, – мы оба не верим ни одному слову из того, что говорят о вас; однако репутация соблазнителя должна удивлять вас самого.

– О, конечно, да; но уверяю, что не брал патент и не плачу пошлин за это ремесло; впрочем, при случае исполняю обязанности порядочного человека.

Княгиня взглянула на улыбавшегося фавна и начала смеяться, чтобы взять над ним верх.

– Мне говорили, будто есть такие сумасшедшие женщины, которые боятся вас.

– И знаете ли почему? Потому что я не боюсь их.

– Но я, разумеется, не боюсь вас.

– Быть может, вы рассчитываете внушить мне страх?

– Нет, но, вероятно, я приведу в немалое смущение.

Княгиня находила, что разговор принял хороший оборот. Она осмотрелась, чтобы убедиться, не подслушивает ли их кто-нибудь. Княгиня говорила о выпавшем снеге, о танцовщице, приславшей письмо ее мужу, о последней академической речи, одним словом, о всех малозначительных светских и несветских предметах.

Фавн обладал искусством слушать и еще более драгоценным качеством: не быть в тягость. Он уходил всегда раньше конца, что составляет чудо умения жить в свете.

Он встал.

Это несколько озадачило княгиню, которая надеялась продержать его целый час под обаянием своей красоты.

– Прощайте, – сказала она гордо.

– До свидания.

– До свидания! Не думаете ли, что я приеду к вам продолжать разговор?

– Ведь вы не боитесь меня.

– Берегитесь; я способна нагрянуть к вам в одно прекрасное утро, и тогда уже вы будете меня бояться.

Фавн позабыл о княгине, когда однажды, около двух часов пополудни, ему доложили о даме, которая не хотела сказать своего имени. Он вышел в гостиную и застал там княгиню.

– Да, – сказала княгиня, скрывая свое волнение, – как видите, я храбра.

Фавн лукаво улыбнулся.

– Мне сказывали о вашем таинственном отеле, – продолжала княгиня, – и я хотела увидеть зверя в его берлоге.

– От вас зависит остричь когти влюбленному льву.

– В кого?

– В вас.

– В меня?

– Почему бы и нет; не я первый, не я последний.

– Стало быть, вы можете даром тратить время?

– Я люблю только потраченное даром время.

– Ну, можете любить меня, но не станем говорить об этом.

– Согласен, потому что вы умны и хорошо знаете песню.

– Именно так. Если хотите, займемся историей.

– Отличная мысль.

– Прежде всего, скажите мне, почему все замечательные в древности женщины были блондинками, тогда как в стране рождались только брюнетки.

Фавн сел на подушку у ног княгини и взял ее руку; она, казалось, не заметила этого.

– Вы затрагиваете важный вопрос. Действительно, Венера, прекрасная Елена, Фрина были блондинки. Могу сказать вам, что в настоящую минуту я пишу записку об этом предмете для представления в Академию. Греки далеко не то, чем их обыкновенно считают. Греция не что иное, как английская колония, основанная за несколько веков до Гомера. Страна была прекрасна, и несколько допотопных лордов и леди, возненавидя вечный туман Англии, выехали из отечества с целью отогреться на солнышке. Разумеется, они прибыли в страну не в качестве простых смертных и построили себе, до самой горы Олимп, мраморные и порфировые дворцы, и стали выдавать себя за богов и богинь, потому что были прекрасны. Гесиод, Пиндар, Гомер, Фидий, Зевс, Апеллес были их историками, поэтами, скульпторами и живописцами.

Излагая этот парадокс, фавн не терял времени: он овладел другой рукой княгини и снял с нее перчатку; широкий рукав позволял ему видеть руку выше локтя.

– Какая белизна! – сказал он как бы мимоходом, и поцеловал ей руку выше локтя.

– Точка с запятой, – проговорила княгиня.

Но историк уже вернулся к Греции. Одному Богу известно, с каким искусством он выводил тогда на сцену богов и полубогов.

Он говорил до того увлекательно, что княгиня не заметила, как он декольтировал ее руку.

Она невольно созналась, что фавн был великий виртуоз, принимавший вид, будто все его внимание обращено исключительно на предмет разговора. Глаза его горели, а руки разливали магнетизм.

Вдруг он прервал свое изложение и заговорил о руках и ножках княгини; но та снова вернула его к Греции, сказав, что не хочет пропустить этого единственного случая постигнуть древнюю историю.

Фавн спросил, была ли она в Аттике, и, получив на свой вопрос отрицательный ответ, принялся описывать ей эту страну. Не имея под рукой ни бумаги, ни карандаша, он стал пальцем чертить карту Греции на платье княгини.

Княгиня не сомневалась больше в глубоких познаниях фавна и подчинилась обаянию его красноречия. Она хотела рассмеяться и не могла. Поэтому фавн, достигнув известного места в своем рассказе, заметил ей:

– Вы не смеетесь, следовательно, обезоружены.

Княгиня не высказала, что его красноречие очаровало ее, но внутренне сознавала, что приятным образом надевает оковы из роз. Он парализовал ее волю и влил страсть в ее сердце.

Фавн сделал отступление под предлогом необходимости коснуться Сафо и Фаона [87].

– Любовь, – говорил он, – великая задача жизни. Ее разрабатывали олимпийские боги; и ее же указывает нам природа. Просто идя по траве, вы уничтожаете бесчисленное множество брачных лож. Отвергнув любовь, становятся сумасшедшими, подобно Паскалю или Декарту. Декарт видел круговорот, Паскаль – пропасть.

– А вы любите женщину? – спросила княгиня.

Фавн поцеловал ее волосы:

– Любить – значит позлатить горизонт, взять свою долю бесконечности. Любить – значит взирать с высоты, пренебречь ребяческой суетой жизни, сделать первый шаг к бессмертию.

И, развивая эту тему, фавн без труда доказал, что для приобретения блаженства необходимо быть влюбленным. Тщетно княгиня пробовала смеяться над ним, она была наполовину покорена. Сперва она неохотно прикоснулась к кубку страсти, но потом мало-помалу подчинилась упоению.

Когда драматург не осмеливается прямо подступить к главной сцене, тогда переносит ее за кулисы, что весьма удобно для него. Я следую примеру Расина: он не показывает вам катастрофы с Ипполитом [88], но передает рассказ о ней устами Терамена; так точно и я удовольствуюсь, сказав, что когда на другой день встретились мои герои, княгиня громко сказала многим своим знакомым: «Если вы забыли историю и географию, то советую вам взять у него несколько уроков».

Фавн надеялся, что княгиня будет продолжать брать у него уроки, и рассчитывал изложить ей историю Италии, но княгиня была непоследовательна в своих мыслях: через неделю она забыла фавна, который, в свою очередь, забыл ее. Теперь, встречаясь с ним в обществе, она просит представить его:

– Хотя я вас не знаю, но отдаю полную справедливость, полагаясь на слова одной из моих приятельниц, которая сказывала мне о вас много дурного.

Можно ли негодовать на подобные шалости праздных женщин? Не виноват ли отчасти муж, если жена подражает ему, чтобы убить время, чтобы не смеялись над ней, чтобы взять свою долю любви и иметь страницу романа? Честь супружества охраняется семейством, детьми: обязанность всякого мужчины, вступающего в брак, купить колыбель.

У княгини не было детей.