Роберт Амильтон приказал ехать галопом.

Лошадь неслась стрелой к заставе Сен-Дени. Но зачем ехать в эту сторону? Для самих парижан Париж имеет много неизвестных местностей. Роберт почти никогда не бывал дальше Барбадосской лавки и потому, доехав до улицы Мазагрань, велел кучеру повернуть на улицу Прованс и ехать через предместье, чтобы не встретить достопочтенного семейства Матильды.

Роберт стал расспрашивать тряпичницу о ее жизни.

– Как могли вы, обладая красивым личиком, вести подобную жизнь?

– Я недавно выросла. Мать наводила на меня страх и уже раз сажала в Святого Лазаря за то, что поймала меня в воскресенье со студентами, обедающими в таверне. Они хотели подшутить над тряпичницей, но я доказала им, что далеко не то, чем кажусь.

– Но у вас весьма приличный вид.

– Я хорошо знала, что недолго придется мне бедствовать, и мечтала о блеске, но должна была ждать еще полтора месяца, пока мне исполнится шестнадцать лет. Мать моя бывает страшна в пьяном виде и не раз била меня до полусмерти. Иначе и быть не может – всякий дерется дома: муж колотит жену, жена – детей, дети – собак. Я не защищаю себя, но питаю ненависть.

При этих словах Роберт взглянул на Матильду, лицо которой вдруг приняло выражение дикой энергии. Он понял, что у тряпичницы настоящая женская натура, деятельная и вместе с тем пассивная.

Он находился в странном волнении, сидя рядом с Матильдой. Несмотря на романтичность, Роберт был не способен воспылать страстью к женщине, поднятой на улице, с крючком в одной руке и с корзинкой в другой. Но молодая тряпичница, нечесаная и оборванная, производила на него какое-то обаяние своими живыми глазами, серьезным выражением и болезненной бледностью.

Уже не первый раз она возбуждала любопытство бульварных парижан. Взглянув на нее раз, хотелось взглянуть во второй, и невольно рождался вопрос: «Как попало сюда это личико?»

Я говорю об ищущих и находящих. В Париже большинство идет своей дорогой, никогда не видя ничего; но утонченные знатоки проникают всюду. Ничто не ускользает от их взоров, так как они не останавливаются на обыкновенных вещах. Это целая наука. Существуют художники, которые никогда не сумеют дать надлежащее освещение своим картинам, потому что никогда не уловят луча; точно так же существуют любопытные, которые никогда ничего не увидят, потому что не умеют видеть живописное.

Матильда часто замечала, что ею любуются. Будучи цельной натурой, чувствуя «нечто», предугадывая свое время, она отказалась до тех пор от кокетства. При ней можно было говорить о ее красоте, и Матильда даже не поворачивала голову. Другая стала бы строить глазки, рядиться с целью возвысить свою красоту. Но она отвергала это, зная хорошо, что чем беднее был ее наряд, тем сильнее поражала ее красота.

Она обладала кокетством в противоположном смысле: щеголяла своими лохмотьями.

Но у нее было кокетство опрятности, можно сказать, страсть к чистоплотности, которая у тряпичницы достойна Монтионовской премии.

В доме Матильды часто недоставало воды. Мать называла ее форелью, потому что она не выходила из воды. Ночью Матильда мыла руки и ноги у каждого фонтана.

Роберт с первого же взгляда заметил красивые руки Матильды. Он заметил также и то, что тряпичница недурно обута, хотя ботинки принадлежали двум парам. Чулок совсем не оказалось.

Но какое платье! Настоящие Истинные лохмотья серо-грязного цвета, полинявшие, истрепанные, разорванные, висевшие лоскутами.

А сверху половинка красного платка, едва прикрывавшая одно плечо.

«Несчастная, – подумал Роберт, – я уверен, что на ней нет рубашки».

Ему пришли две мысли: одна говорила его страстям, другая – уму.

Первая мысль: «Ты вымоешь эту девушку, сожжешь ее платье, обнимешь, прижмешь ее к сердцу. Она перестанет быть тряпичницей и будет воплощенной молодостью».

Другая мысль: «Ты спасешь эту девушку от гибели и нищеты, покажешь ей ничтожность страстей и бездну любви, прикроешь ее наготу, отведешь в приют, где научат ее познавать Бога».

Роберт колебался между двумя этими мыслями. Он отрекся от всех дурачеств, и для него было все равно, считать одной любовницей больше или меньше.

И, однако, тряпичница имела некоторую прелесть для пресыщенного сердца.

Но мог ли Роберт забыть ее платье? Для его любви эти лохмотья были бы одеждой Деяниры; напрасно скинула бы их Матильда – запах и вид отрепья преследовали бы Роберта.

Поэтому он велел ехать на улицу Прованс, чтобы там нарядить Матильду.

На этой улице живет много Аспазий и Фрин, еще находившихся в первом своем периоде.

Первый период самый лучший, потому что это период юности.

Восьмирессорной каретой служит для них виктория по сорок су в час; их портниха – торговка платьем, имеющая одежду для всякого времени года, весеннюю для лета, летнюю для осени, осеннюю для зимы и зимнюю для весны.

Туда-то являются дебютантки украшать свои прелести.

За сто су или за луидор они берут напрокат платье, в котором щеголяют на бульваре, Елисейских полях, во всех дневных и ночных собраниях. Опытный глаз замечает, что платья шиты не по ним.

Имея сношения с женщинами первого периода, а также второго и третьего, Роберт знал бо́льшую часть торговок платьем.

Сколько раз прекращал он споры, возникавшие по поводу того, что надевали платье в дождь, имея право носить его только в хорошую погоду!

Хотя у него не было ни гроша, однако он надеялся найти тут кредит.

Лохмотья тряпичницы поразят при входе, но так как Матильда красива, торговка, без сомнения, будет сговорчива.

Торговки ссужают платье, «судя по лицу». Красота всегда имеет кредит. Правда, иногда торговки провожают свои платья на гулянья, в цирк, в Мабиль и набрасывают мрачную тень на картину.

Одни торговки имеют лавки, другие держат товар на дому. К одной из последних рассчитывал обратиться Роберт.

Поздно; но в дома, населенные множеством жильцов, можно безбоязненно стучаться до двух часов ночи.

Приехали на улицу Прованс; виктория остановилась перед указанным домом.

– Куда мы идем? – спросила Матильда с беспокойством.

Роберт взглянул на нее с улыбкой.

– Мы, – отвечал он, – разденем вас…

Тряпичница забилась в угол виктории.

– Не бойтесь, – продолжал Роберт, – мы разденем вас для того, чтобы одеть.

– Отлично, – отвечала Матильда.

Одна из ее грез была близка к осуществлению. Уже давно тряпичница жила мыслью иметь когда-нибудь настоящее платье.

Поэтому, она проворно вышла из виктории, когда Роберт протянул руку, чтобы помочь ей.

Первый раз в жизни оказывали ей такой почет. Ей, бедной тряпичнице, которая доселе получала лишь толчки, любезно предлагали руку и высаживали из экипажа, как порядочную женщину!

У нее на глазах навернулись слезы.

Роберт заметил их при свете фонаря.

– Вы плачете? – сказал он с непривычным волнением. – О чем?

– Я не плачу, – отвечала тряпичница, стараясь скрыть слезы.

Но, увлекаемая чувством, она тихо склонила голову к Роберту и с рыданьем прошептала: «Я плачу потому, что очень счастлива».

Роберт не выдержал: забыв о лохмотьях, он храбро обнял ее и поцеловал с таким чувством и нежностью, что с тряпичницей едва не сделался обморок.