Мир Лаванды заполнился бархатом цвета киновари. Плащ Аллегры Траут подарил ей ярды и ярды роскошной ткани. Дом, наконец, опустел. Девушка принялась шить бархатки и бантики, которые дамы могли повязывать на шею, волосы или украшать шляпки. И получалось великолепно: девушка повязала один бантик себе на шею и осталась довольна.

А для подушечек Арло принес ей из конюшни чистых опилок. Крошечные пухленькие подушечки-сердечки были так восхитительны, что миссис Клемент Роуз, в очередной раз навещая свою бывшую подопечную, воркующим, вздрагивающим голосом заметила: «Они слишком красивые, чтобы тыкать в них булавками».

Лаванда была рада шитью. Земля промерзла, и затянувшаяся невозможность заниматься садом тяготила ее. Из плаща выходило невероятное множество бархаток и игольниц. Если бы все удалось продать – а это казалось вполне реальным, поскольку на них оставалась аура провидицы и печать ее силы, – то вырученных денег хватило бы до того времени, когда станет можно продавать весенние цветы.

Роберта Траута Лаванда не видела несколько недель, хотя однажды нашла у двери открытку – прекрасную ветку сирени, нарисованную от руки. И надпись: «Не отрекайтесь. Продолжайте. Р.». По правде говоря, Лаванде хотелось бы больше слов, но Роберт, наверное, был занят подготовкой ко второй мистической феерии, разговоры о которой просто бурлили на улицах.

Сирень. Роберт ведь изучал язык цветов, продал для этого свою любимую книгу Уитмена. Ему должно быть известно, что означает сирень: первые проблески любви. Он любит стихи, расположен к нежным чувствам, и склад ума у него романтический, но, хоть открытка и свидетельствовала обо всем этом, намерения его по-прежнему оставались неведомы Лаванде. Долгое отсутствие тоже не наводило на приятные размышления. Возможно, оба Траута решили уехать после представления, и Великая железнодорожная магистраль увезет их так же, как и привезла. Роберт ведь хотел дом, но где? Возможно, вернется к своим любимым книгам в Бруклине.

Время шло. Арло навещал мать, которая учила его основам живописи. Софи давала ему уроки кулинарии. Арло сказал, что все брошенные в конюшнях венки, когда высохнут, станут подстилками для лошадей, так что свою пользу тоже принесут и время на них было потрачено не зря. Столько всего, как оказалось, может принимать новую форму. Вот и знаменитый алый плащ теперь заполнял цветочную тележку Лаванды в своей новой ипостаси в виде подушечек для иголок, бархаток и бантов.

Долгожданное выступление Аллегры Траут должно было состояться в последний день февраля. Опять в здании суда. Для своих изделий ко Дню святого Валентина Лаванда сделала новый плакат: «Купи себе частицу силы пророчицы! Приятно на ощупь! Бархатки, бантики, подушечки для иголок!»

На вокзале Лаванда появилась в своем рубиновом пальто, но дрожать от холода ей пришлось недолго. Частицу силы пророчицы, казалось, хотели все! Бантики и бархатки разлетелись первыми, дамы как безумные чуть ли не из рук друг у друга их выхватывали. А потом взвизгивали от ликования, став обладательницами заветного кусочка. Впрочем, и подушечки для иголок не залеживались. И все поделки ушли еще до того, как на станции затормозил Самсон. Такой коммерческий успех у Лаванды случился впервые.

Звон монет в кошельке веселил ее. А не дать ли волю тщеславию? Вдруг эти монеты притянут еще больше монет? В голову пришла пикантная мысль: может, Аллегра Траут пожертвует нижнюю юбку? А еще лучше – панталоны из тех, что уже не носит? По сравнению с прежними днями, когда Лаванда, ворча, чинила одежду, новообретенные навыки шитья казались ответом на вопрос, как выжить в зимние месяцы. Но нужно больше ткани из гардероба пророчицы. Уж она бы смастерила из нижнего белья Аллегры что-нибудь на продажу. Покупатели, без сомнения, поначалу будут скандализованы, но наверняка справятся с этим, и их смущение превратится в восторг. Приобретение чего-то столь интимного еще больше приблизит их к провидице, а после того как она покинет Бельвиль, у них останется заветный сувенир. Трофей, реликвия. Память о пребывании в их деревне настоящей провидицы. Это же почти как иметь клочок от юбки какой-нибудь святой. Если бы удалось уговорить Аллегру пожертвовать кое-что из интимных вещей, это послужило бы дополнительной благодарностью за выздоровление в доме на Пиннакл-стрит.

Да, Лаванде требовались панталоны, сорочки, нижние юбки. Оттепель еще сильнее уплотнила сугробы, появились проталины, и, топая по ним тяжелыми сапогами, грохоча пустой тележкой на обратном пути, девушка хохотала, представляя свой следующий рекламный плакат: «Купи себе кусочек исподнего провидицы!»

Нет, слишком вульгарно.

«Лоскутки подлинного белья провидицы. Обработано вручную»? Уже лучше. Эти кусочки люди могут вшивать, например, в одеяла.

«Трико провидицы»?

Почему нет?

Аллегра Траут скоро исчезнет, растает в воздухе, но пока и она сама, и ее репутация цветут пышным цветом, так почему бы не собрать этот цвет (в данном случае – ткань), пока еще можно? Как там у Геррика: «Подвластно всё старенью, / Цветы, что ныне всех милей, / Назавтра станут тенью».

Попросить часть одежды, а уж тем более белья у другой дамы было самой большой наглостью, какую Лаванда когда-либо себе позволяла, если не считать того случая, когда она первая сама схватила Роберта Траута за руки в гостиной. Однако девушка решилась. Поэт Геррик прав, время быстротечно.

Грезя о красном бархате и размышляя, как пристроить к делу «трико пророчицы», Лаванда чуть не забыла о дне рождения Арло Снука. Шестнадцать лет! И вспомнила об этом только потому, что неожиданно для самой себя взяла с полки в гостиной мамину тетрадь по садоводству. Цветоводу никогда не рано мечтать о весне. Из блокнота выпорхнул маленький, размером с кулон-камею, набросок лица Арло, явно нарисованный тоже госпожой Тикелл, в ее безошибочно узнаваемом стиле. Лаванда смутно помнила, что давным-давно сунула набросок между страниц блокнота, да так и забыла о нем.

Она быстро распланировала праздник для единокровного брата (название было для нее новым, а ощущения – прежними, потому что она всегда относилась к Арло как к брату и считала его членом их маленькой семьи). Разослала приглашения в гости нынче вечером: госпоже Тикелл, доктору Миньярду, Софи, миссис Клемент Роуз. Народу много, но они славно повеселятся. Как же быстро пролетел февраль! Роберт Траут прислал симпатичную валентинку с незабудками, но без слов, только со своим именем. Лаванда забеспокоилась, что такая скупость в открытке говорит о чем-то неблагоприятном – например, что он отстраняется от нее, собираясь покинуть их деревню. Аллегра ведь умела убеждать. Может, она уговорила его вместе заняться конным цирком? Но все это были только предположения да подозрения, а деревенский глашатай никаких новостей не сообщал.

Новое воплощение алого плаща позволило Лаванде купить необходимых продуктов на день рождения Арло. А в бакалейной лавке она очень удачно столкнулась с доктором Миньярдом. Он уже прислал записку с обещанием прийти на их домашний праздник, но кое-что требовалось уточнить.

– Доктор, давайте выпьем по чашечке в чайной дальше по улице?

Миньярд вынул часы на цепочке и сказал, что полчаса до визита к больному у него есть.

Пожалуй, получаса не хватит. Они сели, между ними встал чайник, и Лаванда нырнула в волны своих мыслей.

– Вам следует кое-что знать о мисс Траут, – начала девушка.

У доктора от чайного пара запотел монокль. Миньярд ждал. Лаванда собралась с мыслями.

– Аллегра Траут меняет обличье в зависимости от своих планов. Как чародейка, как иллюзионистка. Сегодня она еще Аллегра, а завтра может быть уже кем-то другим.

– Скорее, как подменыш, дикая кошка, – заметил доктор. Диагноз его ничуть не огорчил.

Часы на стене чайной резвыми лошадками побежали вперед.

– А ведь вы привязались к этой дикой кошке, доктор, верно?

– Мы о многом разговаривали, – задумчиво произнес Варн Миньярд. – Аллегра на многое открыла мне глаза, можно сказать, основательно меня просветила.

Лаванда добавила сахару в чай. Ее комплекция это позволяла.

– О делах неземных?

– Об очень даже земных. О времени, оставшемся нам на этой земле. В моем возрасте оно летит, словно пуля, катится, будто тележное колесо с горки. Аллегра же заставила меня вплотную задуматься над тем, как лучше прожить оставшееся время.

Да, медлить больше нельзя. Лаванде оставалось только надеяться, что новости, которые она собиралась сообщить, не сокрушат беднягу врача, давнего друга ее семьи, но и утаивать правду не стоит, иначе в дальнейшем это может причинить ему сильную душевную боль.

– Аллегра свое оставшееся в обозримом будущем время намерена посвятить лошадям и путешествиям по всему миру с труппой наездников. Своего рода цирк. И она, разумеется, будет организатором всего предприятия.

У доктора выпал монокль.

– Восхитительно, – произнес он.

– Вы не… разочарованы, сэр? Вы не… не порицаете?

Он глотнул чаю и рассмеялся.

– Порицать? Зачем? Аллегра настолько одаренная женщина, что, как я, кажется, сказал тогда на катке, мало чего не умеет, а добиться может еще большего.

– А сама она вам ничего не говорила? – удивилась Лаванда.

– Аллегра была очень увлечена работой, – сказал доктор. – Но в нашу последнюю встречу несколько дней назад дала понять, что скоро покинет эти края.

– А Роберт? – Лаванда чуть не пролила чай. – Он тоже уедет?

– Об этом она не говорила.

– Ее настоящее имя Корди Рагглз, – добавила Лаванда.

– Что ж, буду знать.

Десятилетия работы врачом, безусловно, выработали у него недюжинное самообладание.

До визита оставалось совсем мало времени.

– Доктор, я должна спросить: вы знали все эти годы, что у нас с Арло один отец? А его мать – госпожа Дот Тикелл?

Варн Миньярд вздохнул.

– Медики, Лаванда, всегда хранят чьи-нибудь тайны. Да, знал. Я ведь и помог мальчику появиться на свет. Мчался для этого в Гананок по ухабистой дороге, чуть двуколку не опрокинул и лошадь не загнал. И отец твой там был. Он хотел, чтобы ты и Арло узнали правду. В свое время. «Однажды мальчику станет любопытно, – сказал твой отец, – и правда выйдет наружу». Госпожа Тикелл тоже считала, что мальчик должен все узнать, но только когда достигнет определенного возраста.

– Ну, или раньше, в силу непредвиденных обстоятельств – например, из-за внезапной смерти отца, – заметила Лаванда.

– Тайны подобны воздушным шарам на пикнике. Отпускать их следует в нужное время, – сказал Варн Миньярд.

Лаванда задумалась над аналогией, которая показалась ей не совсем уместной.

Доктор сказал, что ему пора к пациенту. Но прежде чем допить чай, тоже задал вопрос, видимо мучивший его.

– Лаванда, а почему ты вдруг сочла нужным рассказать мне о мисс Траут-Рагглз?

– Я знаю вас с тех пор, как играла в куклы в аптеке и прыгала в саду, – ответила девушка. – Даже до того, как облачком вплыла в мамины сны. Вы всегда были там, еще до меня. И мне бы очень не хотелось, чтобы вас обидело какое-нибудь… лукавство мисс Траут.

Доктор обмотал шарф вокруг шеи.

– Я не верю, что провидица способна мне навредить или может что-то замышлять против меня.

Лаванда замерла в изумлении.

– Тогда, прежде чем вы уйдете, доктор, позвольте спросить: как, после стольких немощей, стольких смертей, что вам довелось видеть, вы сохраняете такой жизнерадостный оптимизм, такую веру в человеческую добродетель?

Варн Миньярд задумался и улыбнулся.

– Если мои надежда и оптимизм когда-нибудь меня покинут, Лаванда, то останется только камень на шею да прыгнуть в бурлящие воды Мойры. И, признаюсь, хоть я уже весьма немолод, но вот и для меня настала романтическая полоса.

От волнения его лицо побагровело и почти сравнялось цветом с поврежденной щекой Роберта Траута.

Лаванда тоже поднялась. Перед тем как выйти из-за стола, она машинально заглянула в свою пустую чашку. Чаинки на дне сложились в фигуру, не вызывавшую сомнения: сердце.