Жизнь заставила Лаванду научиться держать иголку в руках: саше получались неплохо, но понятно, что самой снять со скулы швы не хватит ни ловкости, ни выносливости. После того как девушка купила муку, патоку и карандаши, от проданных саше еще осталось немного денег, вот и надо отдать их доктору Миньярду, чтобы он обработал ей лицо и снял швы. Оплатить долг полностью, конечно, не получится, но этот поступок хотя бы скажет о ее честных намерениях. Доктор денег вовсе не ждет, но у нее была своя гордость, и ей легче было заплатить, чем чувствовать себя обязанной. Даже старому другу отца.

Арло Снук ушел в конюшни. Все еще в ночной рубашке, обхватив ладонями чашку кофе с цикорием, Лаванда на цыпочках подошла к арфе. Поворожит ли она когда-нибудь еще своей музыкой? И из всех мелодий в мире арфа выбрала именно «Всю ночь напролет». Мать ее часто играла. Это должно было что-то означать. Может, она через арфу пыталась передать Лаванде подсказку? По крайней мере, убаюкивающая мелодия явно предназначалась для утешения и успокоения. И смягчения суровой риторики миссис Роуз, потому что во время визита старой наставницы дух арфистки наверняка витал здесь, невидимый для Лаванды и ее гостьи. Был на страже.

Ожидая, не заиграет ли арфа снова, Лаванда вдруг опять почувствовала себя как балансирующий на канате акробат, буквально кожей ощутила вокруг инструмента тонкий ажурный ореол, хрупкость которого укрепила ее в решении сохранить загадочную музыку в тайне.

Впрочем, вскоре на первый план выдвинулись повседневные потребности. Нужно делать что-то на продажу. А еще вытирать пыль, убирать и стирать. При жизни отца этим занималась домработница, но те времена прошли. Все утро Лаванда провела за домашними делами. Попыталась снова оттереть кровь с платья, найдя рецепт в журнале Годи «Для дам»: винный уксус, нашатырный спирт, скипидар. Намазала пятна смесью и оставила впитываться. На этих страницах ей попались идеи еще и для поделок, например осенние венки, украшенные совами из сосновых шишек. Задумывалось это явно как эксцентричное занятие, хобби для праздных читательниц. Для Лаванды же оно означало заработок. Еду на столе.

Доктор Миньярд был доволен ходом заживления. Умело, аккуратно снял швы и обработал антисептиком.

– Шрамов останется очень мало, – порадовал добрый медик. – Во всяком случае, таких, которых нельзя будет скрыть пудрой. – И похвалил травяное лечение Лаванды, которое, несомненно, ускорило выздоровление. Он был привычно словоохотлив, в какой-то момент начал восторженно вспоминать, как отец Лаванды шутливо придирался к его неразборчивым записям и латинским каракулям, как весело им было вместе – доктору и аптекарю. А через минуту с таким видом, словно наглотался касторки, опять посетовал, что новый аптекарь донельзя скучен и напрочь лишен чувства юмора. И напоследок вновь порадовался, что лицо у Лаванды зажило «почти как по волшебству».

Она встала, накинула шаль и хотела забрать кошелек и большую корзину, которую принесла с собой. После врача Лаванда намеревалась набрать в лесу веток и сосновых шишек, чтобы делать венки и декоративных сов. Девушка задумчиво взглянула на оленью голову на стене – бедному обезглавленному животному волшебства не досталось.

– Кстати, о волшебстве. Доктор, вы, полагаю, слышали о знаменитой духовидице, которая прибыла к нам сюда?

– Да я только об этом и слышу, – отозвался Варн Миньярд, укладывая инструменты в стерилизатор. – Мои пациенты, кроме своих болей и этого, больше ни о чем и не говорят.

Лаванда разгладила шаль на плечах.

– А как человек науки, вы в это верите, доктор? Что личность сохраняется после смерти и с нею можно общаться?

Доктор вынул монокль, крепко задумавшись.

– Я был свидетелем некоторых вещей, которые меня совершенно смутили и не поддаются никакому научному обоснованию. Признаюсь, случалось, когда грань между жизнью и смертью казалась очень зыбкой, поэтому я не верю, что ее невозможно пересечь, и мне не терпится увидеть, на что способна эта дама, Траут.

Они еще немного поболтали. Затем Лаванда полезла в кошелек и вынула деньги.

– Возьмите, прошу вас. Это возместит хотя бы часть трудов и времени, что вы потратили, штопая меня. Надеюсь, скоро смогу отдать и остальное.

Доктор отмахнулся.

– Оставь. Мне бы и в голову не пришло брать плату с дочери старого друга, и, слава богу, ты не притащила мне курицу.

Лаванда рассмеялась.

– О нет, курицей, сэр, я пожертвовать не могу.

– Тебе понравился букетик? – спросил вдруг доктор Миньярд.

Значит, цветами ее одарил он. По крайней мере, в первый раз.

– Очень. Он прекрасен и исполнен изысканного значения: искренность, надежда, красота.

– Меня как раз вызвали в дом неподалеку от Пиннакл-стрит. Я и подумал, что капелька радости после такого злоключения тебе не помешает. Прости, что не заглянул или хотя бы карточкой не предупредил, – времени не было. И вообще, весь прошлый год я совсем не уделял тебе внимания: столько больных гриппом, ожогов. Сказать по чести, я не был так измотан со времен холерной паники. А цветы из моего сада. Времени было мало, как я уже говорил, поэтому я просто оставил букет на твоем крыльце.

– Откуда вам известно значение каждого цветка, сэр? Ведь букет собран с явным смыслом.

Он взглянул на часы над скелетом.

– От твоей матери. Когда я бывал у вас в гостях, мы говорили не только о теории микробов и опиатах. – Доктор иронически расхохотался и снова глянул на часы.

Лаванда поняла, что при всей разговорчивости доктору Миньярду пора куда-то идти. Однако ей чрезвычайно нужно было узнать кое-что еще.

– Сэр, я сейчас уйду, но прежде все-таки должна спросить: не вы ли недавно оставили у меня на пороге великолепный экземпляр тысячелистника?

Доктор послал ей насмешливую улыбку.

– В этом я невиновен. – А затем посоветовал Лаванде держаться подальше от корней деревьев, вероятно, подразумевая ее недавнее падение, и быстро, по-отечески обнял ее на прощание.

Идя с корзинкой по краю деревни к лесу, девушка впервые заметила, что деревья потихоньку уже облачаются в осенние одежды. С некоторых даже опадают листья. Странно, раньше она была более чуткой к состоянию природы. Но с недавних пор время ведет себя непонятно. Не течет плавно, а двигается какими-то рывками. Зашивая саше, Лаванда глянула на каминные часы и обнаружила, что до утреннего чая еще далеко. Время часто казалось застывшим, как фигуры на той самой древнегреческой вазе, которую так изящно воспел мистер Китс. Или вот когда намедни приходила миссис Клемент Роуз, время тоже двигалось с черепашьей скоростью. Зато на улице, в саду или в лесу минуты мелькали с быстротой телеграфной передачи. Да и сейчас, бродя по лесу и собирая для своих венков упавшие ветки, гибкие, затейливо изогнутые, длиной примерно с ее локоть, Лаванда чувствовала, едва ли не слышала, как высвобождающиеся мгновения со свистом улетают в пространство.

Миссис Клемент Роуз постоянно предостерегала ее от прогулок по лесу в одиночестве, но девушка не собиралась отказываться от них, от милого привычного ритуала, когда она, погрузившись в раздумья, шла тропой, проложенной по берегам реки еще матерью.

Лаванда наткнулась на кучку упавших сосновых шишек. Собирая их и внимательно рассматривая каждую, она была очарована сложностью и изяществом мудрого замысла природы: шишки были похожи на маленьких мамочек, чьи изогнутые чешуйки прикрывали и баюкали внутри нежные семена.

Внезапно неподалеку треснула ветка. Лаванда огляделась, но ни оленя, ни какого другого животного не заметила.

Зато заметила мужчину. Недалеко. Он ее не видел, но девушка его сразу узнала. Этим мужчиной оказался Роберт Траут.

Лаванда пошевелилась, и листья под ногами громко зашуршали.

По тому, как судорожно мужчина вздохнул, было понятно, что звук напугал его.

– Мисс Фитч! Я уж подумал, что среди деревьев бродит призрак. Слава богу, это только вы.

– Это только я.

Они оба рассмеялись.

Он подошел на пару шагов поближе.

– Ваше лицо выглядит намного лучше.

– Доктор Миньярд очень умело обращается с иглой, – отозвалась Лаванда. Она опять заметила в руках Роберта книгу. Ну, лучше уж книга, чем ловушка для кроликов.

– И часто вы гуляете по дикой местности с палками? – поинтересовался он.

– Это ветки. Для венков. А сосновые шишки, что лежат в корзинке, скоро станут совами и украсят их. Обычно я торгую не этим, – добавила девушка. – Но цветов в саду больше нет, да и не сезон для них, поэтому приходится импровизировать. – Пауза, наклон за очередной веткой. – А что вы, сэр, позвольте спросить, делаете здесь?

– В лесу я отдыхаю от людских взглядов и расспросов о моем недостатке, о работе Аллегры, да обо всем. Обычно нахожу подходящую скалу, на которой можно расположиться и почитать мистера Уитмена. И наслаждаться покоем.

– Вы все время носите с собой книгу?

– Я не могу насытиться. Хотя перечитывал ее много раз и действительно запомнил большую часть стихов.

Лаванда снова наклонилась.

– Не могли бы вы прочитать что-нибудь из книги или наизусть?

Глаза Роберта напомнили ей песенку, что она видела в женском журнале Годи, – что-то вроде «Как твои сияющие глаза глубоки». Точно не вспомнить. После недавнего чуда в собственной гостиной ее бы не слишком удивило, если бы из глаз Роберта Траута полилась песня арфы, настолько напряженным было выражение его лица.

– Стихи прямо здесь, в лесу, мисс Фитч?

– Представить не могу себе более подходящего места для листьев, травы и стихов о них, – сказала Лаванда, кладя связку веток на землю.

– И какие же стихи читает такой знаток растений, как вы?

– Например, «Элегию, написанную на деревенском кладбище» Томаса Грея. Китса. И Кольриджа. Мой отец был аптекарем, и его весьма интересовало, как опиум воздействует на способности человека к творчеству. По этой причине он увлекся де Квинси[23], и я вместе с ним. Сочинением де Квинси, разумеется, а не опиумом.

– Тогда вы увидите, что Уитмен, один из моих соотечественников, отличается от всех остальных, – проникновенно произнес Роберт. – Теперь мне еще больше не терпится услышать ваше мнение о его стихах.

Рядом, словно одобряя, прочирикал зяблик или какая-то другая склонная к поэзии пташка.

Роберт Траут прокашлялся.

– Пожалуй, почитаю наизусть. Я, правда, могу споткнуться или ошибиться в каком-то слове, но суть вы уловите.

Темные пряди упали ему на лоб. Он откинул волосы назад и начал читать.

Роберт помолчал. Чтобы усилить драматический эффект, предположила Лаванда.

– Захватывающе, – заметила она. – Очень личные стихи. Пожалуйста, почитайте еще.

Голос Роберта восторженно взлетел ввысь:

При первых же строках щеки Лаванды вспыхнули. Стихи были очень интимными, автор делился сокровенной тайной, однако покраснела она не только поэтому, но и потому, что почувствовала себя избранной эту тайну услышать.

– Что вы об этом думаете? – спросил Роберт.

– Без сомнения… очень необычные стихи, сэр. – Лаванда хоть и получила в женской академии степень магистра свободных искусств, но проникнуться словами американца не могла. Осознав, что ее реакцию не поняли, попыталась снова: – Очень уж… свободные.

– Очень. – Голос Роберта Траута зазвенел, покоряя новые вершины энтузиазма. – Вы не одиноки в своем мнении. Стихи Уитмена смущают многих любителей поэзии своей новизной, чувственностью и радикальным взглядом на мир. Но прислушайтесь. Эти строки открывают нам больше о жизни за пределами этого бренного мира, чем все на свете планшетки, спиритические доски, карты и магические кристаллы.

И он снова прочел:

Роберт умолк. Снова откинул прядь. Или отер слезу? Читал он пронзительно, проникновенно. И теперь пристально смотрел на девушку, как и в тот первый день на вокзале. Без сомнения, ждал ее реакции.

– Это… просто сверхъестественно, мистер Траут. Особенно в вашем исполнении.

Роберт поблагодарил ее.

– И больше ничего?

– Некоторые фразы очень глубоки… «смерти на деле нет» и «ничто не погибает»… и, признаться, подтверждают одно сверхъестественное событие, происшедшее у меня в гостиной.

Дневной свет вдруг поголубел.

– Пожалуйста, расскажите об этом, мисс Фитч. Мне необходимо услышать.

Свет стал еще голубее.

Роберт Траут достал из кармана часы на цепочке и в ужасе сощурился.

– Черт возьми, я уже опаздываю. К сожалению, нам придется расстаться.

Время снова проделывало этот хитрый трюк, ползя, словно гусеница по стебельку. В деревню Роберт вернулся вместе с Лавандой, нес ее связку веток. После леса с его благословенной уединенностью было странно снова оказаться среди людей. Несколько мужчин, проходя рядом с ними, пальцем показывали на Роберта. «Нет, вы только гляньте на этого урода», – донеслись до Лаванды злые слова и грубый гогот. И ведь Роберт тоже это слышал. Он не вздрогнул, но лицо его – и изуродованная, и целая половины – приняло бесстрастно-плоское выражение. Лаванде был понятен этот взгляд, он сказал ей, что Роберт уже сталкивался с подобной жестокостью.

Какое-то время он молчал, пока мужчины удалялись по улице, а затем сказал:

– Простите меня, я чуть не забыл передать вам слова благодарности от Аллегры за те средства от головной боли, которые вы посоветовали. Они помогли. Ей стало лучше. А уж мне какое облегчение, поскольку она, когда нездорова, пребывает в самом ужасном расположении духа. В знак благодарности Аллегра обещала погадать вам по чаинкам на привокзальном рынке в любой день на этой неделе. Бесплатно.

– Я признательна. А как ее зуб?

Роберт пожал плечами.

– По крайней мере, выглядит она вполне счастливой.

Отсюда им нужно было в разные стороны.

– Здесь мы расстанемся, – сказал Роберт, передавая связку веток обратно Лаванде. – Мне было приятно поделиться словами мистера Уитмена. Ваша готовность слушать и слышать принесла мне свет, мисс Фитч.

Куда девался день? Уже скоро фонарщик выйдет на улицу со своим длинным шестом и фитилем. Свет угасал: дневные окна тускнели. Лаванда пожалела, что не может направить оставшиеся лучи на Роберта Траута. Учитывая испытания, которые ему приходится выносить, живя с обезображенным лицом, он заслуживал каждого последнего луча.

Открыв ворота, она миновала вывеску «Частное владение – вход воспрещен», затем вошла в сарай, чтобы положить сосновые шишки и ветки. Взяла свежеснесенное яйцо. Его надо будет поджарить с капустой на ужин. Для Арло Снука еще оставалось немного тушеного кролика в котелке, поставленном на небольшой кусок льда, который мальчик купил на первый постоянный заработок. Теперь он мог есть это рагу с полным правом.

К ужину Лаванда заварила большой чайник чаю. Ведь его было так много. Обещание Аллегры Траут погадать по чаинкам взволновало Лаванду надеждой, что может появиться какой-то ключ к тайне материнского подарка. Если сила Прорицательницы так велика, как говорят все и как превозносит глашатай, загадку тайника можно было бы решить в один момент и больше не бедствовать.

Шинкуя капусту, Лаванда думала, как нечетко стала мыслить в последнее время, какой сделалась несобранной, забывчивой, потому что даже не подумала сегодня прихватить с собой заветную пачечку чаю, на случай если Аллегре Траут вдруг придет в голову прогуляться по центру деревни. Не взяла Лаванда и тот замечательный карандаш, который собиралась подарить Роберту. Она уносилась неведомо куда, в какие-то свои мечты, и неудивительно, что песня арфы доносилась до нее из неких неведомых, потусторонних пределов. Расплывалась дымкой, прозрачной, словно осенний воздух над болотами, пушистой, как носки в ее резиновых сапогах. И не спросила Роберта, не он ли положил тысячелистник ей на порог. Учитывая, что в деревне все про всех всё знают, выяснить, где живет «местная цветочница», не составило бы особого труда. Адрес аптекарского огорода знали все, кроме совсем уж новеньких.

Несмотря на то что разум Лаванды трещал, как фонарь с остатками масла, одно оставалось неизменным, неистребимым, неизгладимым: кровавые следы на платье, все еще пропитанном смесью винного уксуса, скипидара и нашатырного спирта.