Проходит неделя. Я хожу в школу. Возвращаюсь домой. Играю в видеоигры.

Я злюсь на Зи, которая удивлена и расстроена странным поведением Ройса, который меня игнорирует. Злюсь на Верна, который зашел навестить меня в «Граб Хаб» после смены.

– Может, он не хочет участвовать в конкурсе.

Я замолкаю, когда понимаю, что он имеет в виду меня. Меня?

– Я… я не… не может быть.

Верн стряхивает пылинку со своей униформы.

– Кто знает. Он так привык получать от жизни все, что, вероятно, не знает, как быть с тем, что у него на пути теперь стоишь ты.

Я чувствую себя так, будто в меня залили горячий свинец. Во рту неприятно пересыхает.

– Берегись «веллфайера», если стоишь одна в темном переулке, – говорит Верн.

Он шутит, но я тут же четко увидела эту картинку внутренним взором: один из водителей/запасных телохранителей Ройса, прищурив глаза, едет на своей Toyota Vellfire прямо на меня, а я почему-то загнана в какой-то тупик и бежать от неминуемой гибели мне некуда. Лицо водителя, мерцая, изменяется и превращается в лицо Ройса.

Бессонница, с которой у меня не было проблем лет с двенадцати, снова преследует меня. Однажды вечером я спускаюсь вниз, чтобы приготовить себе чашку горячего майлоу[54], и вижу, что в гостиной кто-то смотрит новости без звука. Это мама.

– Привет, – я присоединяюсь к ней. – Не спится?

– И я должна тебя спросить о том же, – отвечает она, изгибая бровь. – Не поздновато ли тебе бодрствовать?

– К выступлению готовилась, – вру я, не желая говорить о своем разбитом сердце.

Мама показывает на свой живот:

– Ну а у меня тут малышка занимается боевыми искусствами, и я решила подождать, пока она не успокоится. Потом пойду наверх.

Мы сидим и смотрим новости в тишине.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Все хорошо. Я и вправду наслаждаюсь беременностью. Не думала, что у меня получится в моем возрасте, учитывая все, что со мной происходит.

Необъяснимое чувство поднимается у меня в груди.

Мама улыбается и ерошит мне волосы.

– Помнится, когда была беременна тобой, все казалось проще. Я сосредоточилась только на тебе.

Я удивленно смотрю на нее:

– Но ты же была студенткой. И тебе пришлось бросить учебу. Все было… по-другому. У тебя и выбора-то не оставалось, кроме как сосредоточиться на мне.

То, о чем мы никогда не говорим вслух, обрушивается на нас со всех сторон.

– У меня был выбор, – говорит мама после такого громкого молчания, что у меня звенит в ушах. – И я выбрала тебя.

– Это ты так сейчас говоришь.

Голос у нее прерывается:

– Это правда, Агнес.

Возможно, из-за того, что уже темно и поздно, слова, которые я сдерживала столько лет, с тех пор как она впервые рассказала о моем биологическом отце, выскакивают из меня без заминки.

– Может, ты просто не могла себе позволить избавиться от меня из-за своих родителей.

Родители мамы – католики, очень-очень религиозные и консервативные. Когда она забеременела, они, как и положено, дождались родов, а затем, когда стало ясно, что в ближайшее время моя мать не выйдет замуж, разорвали с нами все связи.

Мама вздрагивает, и ее лицо в голубом свете телевизора кажется еще бледнее, чем обычно.

– В-все не так! Конечно же, у меня был выбор. И я выбрала тебя.

Я встаю.

– Мам, все в порядке. Это в прошлом. Теперь я знаю, что ты меня любишь.

В конце концов, я заслужила ее любовь, шаг за шагом. И я однажды заплачу за все, чего я ей стоила.

– Я спать.

– Ты все неправильно поняла, – тихо произносит мама. – Ты – моя гордость и моя радость с самого первого дня.

Я стою на лестничной площадке и смотрю на нее сверху вниз.

– А я помню все по-другому, – говорю я, затем захожу в свою комнату и закрываю дверь.

* * *

Странное дело, но загадочное молчание Ройса на самом деле помогает мне сконцентрироваться. Теперь, когда я знаю, что Род-Айленд – вполне устраивающий меня вариант, я удваиваю усилия, чтобы повысить свои оценки.

Не забывая о финале стендап-конкурса, я беру себя в руки и усердно занимаюсь вместе с Зи, которая в одночасье превратилась в грозного надсмотрщика. Подруга подготовила экселевские таблицы, в которых расписала, что и когда нам нужно делать, чтобы подтянуть наши «проблемные предметы», а еще нашла в TikTok информацию, как биохакнуть наши мозг и тело, чтобы мы могли усваивать больше знаний при меньшем количестве сна, – она всегда экспериментирует на нас. Ее повара готовят богатые питательными веществами блюда с такими ингредиентами, как дикий лосось, капуста, ягоды годжи и орехи макадамия, а Зи каждые полчаса кричит: «Пей воду!», словно какая-то жуткая, одержимая водой версия тренера Эверетта.

И, поскольку ее наставник, Мас, поговорив с моими родителями, похвалил меня за успехи, мне разрешили пойти на концерт известного шведского комика Ларса Петерсона, который тот давал в Куала-Лумпуре, направляясь с гастролями в Китай. У Лэя оказался лишний билет, так что я в некотором смысле отправляюсь на концерт в качестве его пары. Учитывая, какими сложными были последние несколько недель и насколько я была взвинчена происходящим, я так обрадовалась, что практически пала перед Лэем ниц, когда на последнем открытом микрофоне он спросил, не хочу ли я пойти с ним.

Мы сидим в зале. Разогрев, во время которого выступал начинающий местный комик по имени Джефф Си, уже заканчивается, когда я замечаю Ройса, который сидит через несколько рядов перед нами с кем-то из товарищей по команде, кого я знаю по школе, и все летит к чертям собачьим. Мое веселое настроение улетучивается.

– Этот засранец тоже здесь?

– В чем дело? – вздыхает Лэй.

– В Ройсе. Мы целовались в Сингапуре, и я подумала, что, может… не знаю… что он стал моим… что я ему небезразлична? – Я не могу заставить себя произнести слово «парень». – Но сейчас он почему-то игнорит меня, а почему, я не знаю!

Лэй поднимает глаза к потолку.

– О господи, – бормочет он.

Я качаю головой.

– Это наглость – взять и прийти сюда, на мое шоу. Будто ему заняться больше нечем!

Несколько человек оборачиваются и шикают на меня, а Ройс, возможно, услышав возмущенные возгласы, тоже оборачивается и видит меня. У него хватает совести смутиться, когда его товарищ по команде, Хан или что-то в этом роде, с ухмылкой толкает его локтем в бок.

– Давай выйдем поговорим? – шепчет Ройс.

– Нет! – отвечаю я громким шепотом. – Слишком поздно.

– Заткнитесь или валите отсюда! – шипят люди вокруг нас.

Лэй закрывает лицо ладонями.

– Это был первый и последний раз, когда я пригласил подростка пойти со мной на шоу.

Мы направляемся к выходу, и Джит, сидевший на несколько рядов дальше, выскальзывает вслед за нами. Оказавшись на улице, Ройс поворачивается ко мне со стоическим выражением лица человека, который знает, что его ждет, но не уверен, чем все кончится. Даже Джит, похоже, боится моего разъяренного оскала.

– Начинай, – говорит Ройс.

– Я? Ты мне скажи, что происходит? – спрашиваю я, распаляясь все больше.

– Даже не знаю, с чего начать, – качает он головой.

Как раз в этот момент подъезжает внедорожник Ройса, вероятно, водитель подумал, что тот покидает заведение. Дверь открывается, и я замечаю что-то на полу автомобиля.

Бумажный пакет лаймово-зеленого цвета с танцующим лемуром, а также логотипами TentPole Productions и стриминговой компании. В голове у меня что-то щелкает.

Танцующий лемур. Тот самый символ, который я видела на экранах на благотворительном гала-концерте. А еще на поло Ройса и коробке салфеток в его комнате.

Frisson Cola.

– А это что такое? – указываю я на бумажный пакет с двумя логотипами, и у меня пересыхает во рту.

Ройс бледнеет.

– Это… это… – Он сглатывает. – Это не то, что ты думаешь.

Меня охватывает ярость, которой я никогда раньше не испытывала.

– А я считаю, это именно то, что я думаю, – шиплю я.

Теперь мне кажется все довольно ясным. Сложить два и два не составляет труда. Когда Ройс отказался от образа Рэя и стал выступать под своим именем (ну, во всяком случае, под половиной своего настоящего имени), Frisson Cola, которая, вероятно, часть конгломерата F&B, принадлежащего семье Ройса, решила увеличить спонсорскую поддержку, чтобы драгоценный сын Таслимов смог пробиться в финал. Вот почему Ройс так странно себя вел в последние несколько недель и избегал меня буквально сразу после того, как мы поцеловались.

Может быть, он и поцеловал-то меня только потому, что хотел иметь запасной план, чтобы манипулировать моими чувствами, и я ему это позволила. Иначе зачем бы ему это? Ройс мог заполучить кого угодно. Это, должно быть, была своего рода игра за власть. Верн был прав с самого начала.

Меня захлестывает густая, как желчь, волна унижения.

– Значит, твоя семейка подергала нужные ниточки, чтобы ты попал в финал, да? Этим объясняется неожиданная щедрость Frisson Cola?

Ройс качает головой:

– Нет. Ничего подобного ни я, ни кто-либо из моей семьи не делал. И у моей семьи нет никакого контроля над Frisson Cola.

– Ой, я тебя умоляю! – усмехаюсь я. – Значит, ее контролирует кто-то из приятелей твоего отца по гольфу? У вас ведь это так работает, разве нет?

Ройс замирает.

– Агнес, я не имею к этому никакого отношения. И мой отец тоже. Я спрашивал. Его деловой партнер принял это решение сам, никто его не просил.

– Ну, конечно. Конечно. Никакого конфликта интересов. Бедный, ни в чем не повинный Ройс!

Я отворачиваюсь и устремляюсь к дороге, одновременно пытаясь поймать такси, объятая водоворотом противоречивых эмоций.

«Это не протест, – думаю я про себя, отчаянно смаргивая слезы. – Просто я дура. Наивная дурочка, глупая девчонка». Но рыдать на глазах у Ройса я не собираюсь.

Ройс догоняет меня и пытается схватить за запястье. Джит неуверенно следует за нами с глубоко несчастным лицом.

– Пожалуйста, Агнес, я не имею к этому никакого отношения. Абсолютно никакого.

– То, что ты не жал на курок, не означает, что ты не поставлял боеприпасы. Ты просто молчаливо позволил этому случиться.

– Скажи, что я должен сделать, чтобы исправить ситуацию и чтобы ты мне поверила.

– Откажись от участия в конкурсе.

– Что? – теперь Ройс выглядит по-настоящему возмущенным. – Это нелепо. Я никак не влиял на судейство. Судьи независимы, их выбирает TentPole! Я честно занял третье место.

– Ты бы не попал в финал, если бы друг твоего папы не оплатил твое участие.

– Он действовал по собственному желанию, и ни я, ни мой папа не сделали ничего, чтобы подтолкнуть его к этому решению. Мы ничего не знали, пока об этом не объявили.

– Ну и что? Ты все равно извлек из этого выгоду.

– Так же, как ты извлекла выгоду, когда Верн попросил зрителей похлопать громче женщине-комику. Разве нет? – тихо спрашивает Ройс.

Я дергаюсь, будто мне дали пощечину. Внутри вспыхивает чувство вины.

– Я к этому не имею никакого отношения, – огрызаюсь я.

– Так же, как и я не имею никакого отношения к решению спонсора, – настаивает он.

Ройс снова протягивает ко мне руку:

– Послушай, Агнес, давай лучше вместе попробуем все исправить. Я узнал об этом только после объявления дополнительных мест и хотел рассказать тебе. Я сильно поссорился с отцом, просил его поговорить с другом и отменить это решение, потому что знал, как это будет выглядеть, если кто-нибудь узнает о связи между ними, но у меня ничего не вышло. Потому что решение принимал не только его друг, но и другой спонсор, который тоже с ним согласился. Послушай, мы в одной лодке. Я ни о чем таком не просил.

Я отшатываюсь. Это правда. Импровизированные комментарии Верна о женском стендапе действительно повлияли на судейство, я не могу этого отрицать. Но когда папин друг оплачивает тебе дорогу на конкурс… как это вообще можно сравнить с тем, что сделал Верн?

– Я очень долго об этом думал, но так и не нашел справедливого решения, – говорит Ройс.

– Заяви судьям о конфликте интересов и посмотри, что они скажут.

Он разводит руками:

– Но почему я должен это делать? Во время судейства никакого конфликта интересов не было. И в финале его тоже не будет.

Предполагалось, что судить будет группа стендап-комиков, личности которых до сих пор оставались неизвестными.

– Но, если ты заставишь меня заявить об этом, моя репутация, скорее всего, будет погублена, Агнес. Навсегда.

– Если ты не заявишь о конфликте интересов, то как минимум прибереги все, что хочешь сказать, для следующей дуры, – выпаливаю я, отталкивая его руку. – Тронь меня еще раз, и я закричу.

Ройс опускает руку. Я ловлю такси, которое мне не по карману, запрыгиваю в него, и в глазах у меня тут же вскипают настоящие слезы.

* * *

Я отправляю сообщение Зи с просьбой перезвонить мне. И когда она перезванивает, из меня начинает литься непрерывный поток слов, горячих и яростных, и, пожалуй, впервые подруга теряет дар речи.

Через некоторое время Зи приходит в себя.

– Послушай, – осмеливается произнести она, – не думаю, что все выглядит прям таким уж черно-белым.

«Конечно, именно так Зи и должна была сказать, – включается у меня в голове радиовещание Верна. – Ее семья – старинная династия с политическими связями. Они наверняка постоянно имеют дело с такими серыми ситуациями, как эта. Подмигни, подмигни, подтолкни, подтолкни, точно тебе говорю».

– Нет, – заявляю я Зи. – Некоторые вещи на самом деле черно-белые, по крайней мере для меня. Я просто думаю, что иногда бездействие может быть таким же плохим поступком, как и действие. Кроме того, мне никогда не нравилось, когда меня дергают за ниточки. Ах, пожалуйста, – завожу я высоким, скрипучим голосом, – я сделаю пожертвование на строительство больничного крыла, если вы позволите мне участвовать в испытаниях вашего препарата! Ах, пожалуйста, примите моего сыночка в Гарвард, и я пожертвую вам четверть миллиона! Это конкурентный тендер, а ваше предложение – нет, но поскольку мы с вами однокурсники по университету, я приму его!

Я резко втягиваю воздух и слишком поздно осознаю, что в большой семье Зи недавно произошел именно такой случай.

– Я уважаю твое мнение, – резко отвечает Зи, – но, по крайней мере, в данном случае не думаю, что все так однозначно.

– Верн говорит…

– Я не придаю особого значения тому, что говорит этот парень, – перебивает меня Зи.

Я обиженно смотрю на телефон. Почему Зи так скверно реагирует на Верна? Почему она так сильно его ненавидит?

– Ты ревнуешь меня к Верну?

– Да прям, ни в коем случае. В нем нет ничего, что бы мне хотелось.

Зи не это имела в виду, но внезапно голос Верна снова включается у меня в голове: «Для таких людей, как Зи, главное то – что ты можешь им предложить. На данный момент она заинтересована в тебе, потому что ты – другая. Они с Ройсом существуют как в коконе, в своем собственном герметично закрытом мире. Ты ей интересна, потому что в тебе есть все, чего нет в ней, и она любит подглядывать, правда же? Это ее увлечение реалити-шоу, плебеями и чернью, короче. А когда она окончит школу, то поступит в колледж, не связанный с Лигой плюща, верно? Беркли, ты говорила? Станет студенткой факультета кино и медиа? Фу-ты ну-ты. И как только Зи окажется в Калифорнии, в окружении более крутых версий тебя, ты перестанешь быть особенной. Она сбросит тебя как ненужное бремя. Ты ее потеряешь».

У меня перед глазами все расплывается.

– Ты смотришь на него свысока только потому, что Верн не такой, как ты, – говорю я. – Ты не видишь того, что вижу я, потому что ему нечего тебе предложить.

– Что за фигню ты несешь? Совсем спятила?

«Сбрось ее первая», – советует голос Верна.

– Теперь, когда выпускной год почти закончился, у нас больше не будет ничего общего.

«Это неправда», – пищит другой голос, возможно, мой. Я думаю о наших шутках о других студентах «Мира», о нашей любви к тому, что мы называли неромантичными драмами, о маленьких сокращениях, понятных только нам. «Прервать миссию! Прервать миссию!»

Но я несусь по наклонной и не могу остановиться. Верн прав. Зи не из моего мира – и никогда не была его частью. Она уже звезда, а я так – частичка звездной пыли.

– Возможно, это конец нашего совместного пути и нашей дружбы, Зи.

Из моего телефона доносится прерывистый вдох. Мне потребовалось всего пять минут, чтобы разрушить четыре года дружбы. Губы у меня дрожат, и мне приходится зажать рот рукой, чтобы не завыть в голос.

– Агнес, ты ч-что… н-нет, не…

Я вешаю трубку и блокирую ее номер, прежде чем моя решимость разрушится.

Телефон снова гудит.

Ройс: Агнес, пожалуйста

Ройс: Что я могу сделать?

Мои пальцы дрожат, когда я печатаю: «Ты можешь перестать мне писать и выйти из конкурса».

Ройс: Я заслужил право участвовать в этом конкурсе. Я добился всего честно и справедливо. У нас была ничья. Мы оба стали вторыми по баллам! И никто не знал, кто я. В полуфинале я официально вышел на сцену под именем Ройса Лима, и ты это знаешь

Агнес: Если честно, я больше не знаю, на что ты еще способен

Ройс: Победа любой ценой – это не мой случай. Но я начинаю думать, что, видимо, твой

Агнес: Не надо меня оскорблять. Я честный конкурент

Ройс: То есть, когда Верн тебе помогает, это справедливо?

Агнес: По-моему, это удар ниже пояса. Не тебе меня упрекать. Ты – чувак, дергающий за ниточки, чтобы попасть туда, куда ему хочется

Ройс: В последний раз говорю: ни я, ни моя семья не имела к этому никакого отношения. Я надеялся, что ты меня знаешь лучше

Агнес: Я тоже надеялась

* * *

Сейчас полночь. На сердце у меня неспокойно, но в голове ясно, как днем.

Я не хочу, чтобы Ройс вышел из конкурса. И не хочу, чтобы он участвовал дальше. Пока не будет объективно установлено, что нет конфликта интересов.

Мне нужно с кем-нибудь поговорить. С кем-то, кто меня поймет. Я звоню Верну по видеосвязи и рассказываю ему все.

– Не могу сказать, что удивлен, – говорит Верн, строя рожу. – Еще один сынок богатеньких родителей манипулирует ситуацией, чтобы заполучить то, что хочет.

– Зи… Зи так не считает.

В смехе Верна звучат жестокие и насмешливые нотки.

– Конечно, она встанет на его сторону! Я же предупреждал тебя, что именно так и будет. Они всегда заботятся о своих. – Он вздыхает. – Агнес, ты и правда чересчур добренькая. В любом случае что, по-твоему, нам следует делать?

– Нам?

– Конечно, – говорит Верн. – Мы должны что-то сделать. Будет справедливо, если мы его разоблачим.

– Ну… я не знаю.

– И я не знаю, почему ты всегда переживаешь за Ройса. Он-то уж точно не сильно за тебя беспокоился на протяжении всего конкурса.

– В смысле?

– Ну-у-у, много он с тобой занимался? Разве не отказался быть твоим репетитором?

– Это, э-э, я… – нерешительно бормочу в ответ.

На самом деле это именно я решила прекратить заниматься с Ройсом где-то после третьей или четвертой встречи (Мас мне здорово помог, и к тому же я поймала себя на том, что вечно пялилась на Ройса, когда, как мне казалось, он не смотрит, даже если мы занимались в группе), но он мог бы быть более настойчив, если бы захотел, верно? Как это делал Верн. Боролся за меня.

– И поцеловал он тебя в очень удобный момент, когда решил, что у него нет шансов победить в конкурсе. А потом стал намеренно избегать тебя, как только ты снова официально стала его конкурентом? Ты для него – не совсем на первом месте.

Трудно оправдать поведение Ройса, когда его так тебе представляют.

– Ну-у-у… я сейчас не могу, пока у меня вообще ни на что нет времени. Завтра начинаются выпускные.

– Понимаю, – говорит Верн. – И мне всем сердцем хотелось бы, чтобы момент был более подходящим. Но это важно. Финал конкурса через две недели. Надо ковать железо, пока горячо.

– И что ты собираешься сделать? – спрашиваю я, внезапно чувствуя беспокойство, вспоминая проткнутые ножом шины Кимы. – Мне не хочется причинять ему боль.

Лицо Верна расплывается в непринужденной улыбке:

– Тогда предоставь это мне.