Поездка с Верном оказывается намного спокойнее, чем я ожидала. Я барабаню пальцами по коленям и потею от неловкости. В голове проносятся все возможные варианты плохого исхода, но не благодаря многочисленным подкастам о настоящих преступлениях и моей дружбе с Зи, которая верит, что ей суждено умереть драматичной смертью (но, как ни странно, не связанной с транспортным средством). Я вдруг поняла, что почти ничего не знаю о Верне, кроме того, что он комик и что мы ходили в одну школу.

– Я ничего о тебе не знаю. Вдруг ты психопат.

– Ты тоже можешь им быть, – сухо замечает он. – Эти клешневидные ноги, внутренняя ярость – классическая энергия психопата.

Я фыркаю и откидываюсь на спинку сиденья. Мы останавливаемся на красный свет.

– Ты действительно меня не помнишь? – спрашивает Верн, разглядывая меня.

– Нет.

После долгой ночи можно и солгать во спасение. Мне не хочется разговаривать и ворошить прошлое.

– Теперь ты больше знаешь о своем отце? – задает Верн новый вопрос.

Вот это поворот!

– Что? – я поражена.

Верн вспомнил, о чем мы говорили четыре года назад. Значит, внимательно слушал.

Загорается зеленый свет, и мы медленно въезжаем в плотную пробку. Пробка на трехполосной скоростной автомагистрали в 21:45 означает, что произошла авария. Автомобилисты притормаживают, чтобы немного размять шею, некоторые записывают номерные знаки, чтобы на следующий день сыграть в лотерею 4D[26]. Придется какое-то время торчать в пробке.

– Видимо, ты забыла о нашем давнем разговоре в кафетерии, перед тем как исчезла из школы?

Я пожимаю плечами, изображая безразличие.

– А, ты про это. Да, мама рассказала мне всю историю о моем биологическом отце. Через пару месяцев после моего перевода.

Он кивает.

– И как она тебе?

– Вдохновляюще, – издала я неуверенный смешок.

Когда мне исполнилось тринадцать, я попросила маму сделать мне необычный подарок: рассказать всю историю с моим биологическим отцом – без имен, только факты, – и мама неохотно, но согласилась. Рассказала, что, когда она училась на втором курсе Джорджтаунского университета, у нее было свидание, а вернее, она переспала с одним знакомым и забеременела. Парень происходил из влиятельной консервативной семьи американцев азиатского происхождения, которые настояли бы на свадьбе, если бы он узнал о моем существовании – в конце концов, ее родители тоже этого хотели, помимо всего прочего. Поэтому она долго держала меня в секрете, даже после того, как я родилась.

По словам мамы, она рассказала ему о ребенке, когда мне было около двух. К тому времени он уже был помолвлен и сказал ей больше никогда с ним не связываться. Он предложил ей крупную сумму денег, чтобы она исчезла, но, конечно, моя мать не смогла заставить себя согласиться, хотя и призналась, что сожалела об этом решении в последующие годы, когда ситуация стала сложной. Мама показала мне его фотографию, которую нашла в Интернете. У меня его большие темные глаза, выразительные брови и такая же улыбка на губах, когда его что-то забавляет. В молодости он тоже был звездным спортсменом. Бейсболистом. Так и получил стипендию в Джорджтауне, где познакомился с моей мамой, стипендиаткой из Малайзии. Вот так жизнь моей матери пошла под откос. Я сглатываю привычный при этих мыслях комок в горле и резко меняю тему.

– А ты давно выступаешь в стендапе?

Верн барабанит пальцами по облупившемуся рулю.

– Не знаю. Года два, может, три. Я начал, когда посмотрел первое шоу Эли Вонг на Netflix. Помнишь такое?

Я почтительно киваю.

– Еще бы. Мы с мамой смотрели его вдвоем, хотя она не любит стендап.

– А для меня оно было как… откровение, понимаешь? Будто… черт возьми, я тоже так могу. И мне не придется сидеть за столом и портить глаза.

– Я так понимаю, отличником ты не был.

– Да, конечно, – фыркает Верн. – Мечтай. Я прекрасно справлялся. Звездой не был, это правда, но я прилежно учился. Только хорошо и отлично и никогда никаких проблем. Но интеллектуального запаса, ну, знаешь, того, что делает человека исключительным для академической стипендии, у меня никогда не было. Полагаю, я мог бы пойти традиционным путем, но однажды просто проснулся и подумал: «Зачем? Зачем я вообще этим занимаюсь? Я не хочу поступать в университет, не хочу сидеть в офисе. Я артист. И просто хочу делать то, что нравится, и зарабатывать достаточно денег на такую жизнь».

– Ах, так ты один из этих, да? – говорю я.

– В смысле?

– В том смысле, что у семьи есть деньги, но по каким-то причинам дети ходят в государственную школу?

Верн молчит так долго, что я начинаю беспокоиться, что сказала что-то не то.

– Нет. Я беден, как портовая крыса, – вот и все, что он отвечает. – А как ты оказалась в стендапе?

– Случайно? – почему-то спрашиваю я, вместо того чтобы ответить «за компанию». – Как будто я, э-э, в прямом и переносном смысле упала и вляпалась в стендап, – подвожу я итог своему ДТП.

– Что ж, значит, легкая атлетика потеряла звезду, а мы приобрели, – резюмирует Верн. – Повезло нам.

– Спасибо.

Мое лицо пылает. Никогда раньше мне не делали таких откровенных комплиментов.

– Ну-у-у… не знаю, звезда ли я… Наверное, просто новичкам всегда везет.

– Нет. – Он многозначительно качает головой. – У тебя и вправду все круто получается. Это редкость для новичка – вот так сразу взять быка за рога. У меня не сразу все пошло гладко. Вы с Джиной – настоящие таланты. – Верн одаривает меня полуулыбкой. – Чтобы хорошо выступать, не обязательно иметь врожденный талант, но он, черт возьми, здорово помогает.

Я буквально таю от похвалы и уверена, что все это написано у меня лице.

– Мне всегда нравился стендап. Я лет с двенадцати его смотрю и слушаю. Бывали дни, – говорю я и думаю, что мне совсем не нравится их вспоминать, а мама, как мне кажется, так и вообще хотела бы стереть их из моей памяти, – когда я часами слушала такие ролики на YouTube… Наверное, я впитывала их в себя каждой клеточкой.

– Комедия – самая дешевая терапия, которую легко получить, – мрачно замечает Верн.

– Не уверена, что терапия, скорее, отвлечение.

Мы молчим, каждый погружен в свои воспоминания. Затем Верн икает, мы смеемся, и чары рассеиваются. Он возится с какими-то табло на приборной панели. Звучит запоминающаяся поп-песня, которую я не узнаю.

– Что это?

– Wannabe группы Spice Girls. Была очень популярна в девяностых. Если хочешь послушать что-нибудь новенькое, просто поскролль в моем телефоне и выбери Spotify.

Он протягивает мне свой телефон, который я беру не задумываясь.

– Он не заблокирован.

Я киваю, стараясь сохранять спокойствие, – не каждый день получаешь доступ ко всей жизни более взрослого человека, собранной в одном месте. Верн оглядывается и видит, что я пялюсь на телефон, как на пейджер, который однажды показал мне Стэнли, и я просто обалдела от его необычного вида.

– Все в порядке?

– М-м-м, да.

– Ты ничуть не изменилась, Агнес, – улыбается он. – И стала совсем другой. Ты мне нравишься.

Верн произносит это просто и непринужденно. Совсем не так, как сказал бы человек, о котором я и не вспоминала.

– Окей, – отвечаю я, красноречивая, как и всегда.

Я заставляю себя говорить в своей обычной манере и практически выкрикиваю следующее:

– А почему ты слушаешь поп-музыку девяностых?

– О, это я так черпаю вдохновение для того, о чем рассказываю, о поп-музыке старой школы в сравнении с нашей. Например, сравниваю тексты песен тогда и сейчас. В своих сетах мне нравится противопоставлять прошлое настоящему. Мы же постоянно твердим об уроках прошлого, хотя это так глупо, потому что люди в основном остались такими же нетерпимыми, жестокими и ужасными, какими были и тысячу лет назад. – Он невесело смеется над каким-то личным воспоминанием.

– Моя мама принадлежит к поколению миллениалов, и она бы просто расхохоталась, если бы услышала, как ты называешь поп-музыку девяностых старой школой. Я имею в виду, что она, вероятно, выросла, слушая еще более старую музыку, например семидесятых и восьмидесятых. А потом есть же еще поп-музыка шестидесятых… – промямлила я.

Загорелся зеленый свет, и Верн переключил передачу.

– Это правда.

Оставшуюся часть пути мы едем в приятной тишине, слушая музыку из детства моей матери, пока Верн не нарушает ее заявлением.

– Знаешь, я заметил, что у вас с Рэем напряженные отношения.

– Есть немного, – киваю я.

– Ну, ты ведь действительно выбила Золотого Рэя из колеи, но мне кажется, что дело не только в этом, – усмехается он, забавляясь про себя. – Вы ведь с ним не друзья, верно?

После небольшого колебания я отвечаю:

– Нет, но мы на дружеской ноге.

Снова красный свет. Мы останавливаемся. Верн поворачивается ко мне.

– Ну, даже если Рэй твой друг, я все равно скажу вот что: он весь такой фальшивый.

Я замираю.

– Прости, что?

– Послушай, я же не дурак. Эти потертые кроссовки ограниченной серии? Типа безбрендовые дизайнерские джинсы? Аристократический акцент, который он так старательно пытается смягчить? Вот тебе и пожалуйста. Вот почему все его шутки о жизни обычного человека никогда не задевают так сильно, как могли бы, – усмехается Верн. – Особенно если ты Ройс Таслим.

Значит, он знал.

– И когда ты это понял?

– Вообще-то, сегодня, – смеется Верн. – Когда Зи случайно назвала его Роем. Я немного поразмышлял. Она – твоя подруга и знает Рэя-Ройса, и вы, ребята, ходите в одну школу. Зи – такая публичная личность, что это упростило мое расследование. Ну а потом… несколько тщательно подобранных слов для поисковика и… ты как-то говорила, что раньше вы с ним были сокапитанами команды по легкой атлетике. Вот и все.

По спине у меня пробежал холодок.

– Надеюсь, ты никому не скажешь? – говорю я спокойно, чтобы Верн не уловил волнения в моем голосе.

Он пожимает плечами.

– До поры до времени. Но теперь, когда я знаю, кто Рэй такой, меня еще больше бесит, как он рассказывает свои истории. Весь его образ «обывателя в трудной жизненной ситуации» – это моя реальность.

Верн, конечно, был прав. Рэй… Ройс был фальшивкой. Я знала это. Просто в такой формулировке это звучало намного жестче, грубее, но и правдивее.

Фальшивка. Фальшивка. Фальшивка.

– Ройс хороший парень. Добрый.

– Конечно, добрый. Он может себе позволить быть добрым, – говорит Верн. – Большинство людей, особенно богатых, всегда добры при определенных условиях. Фокус в том, чтобы поймать их на обратном, когда им что-то не нравится. Тогда и увидишь их истинное лицо.

Кондиционер дрожит и извергает горячий воздух. Верн нажимает на кнопку и вздыхает, когда ничего не происходит.

– Извини.

– Да ладно, все нормально. Давай опустим окна.

Он одобрительно смотрит на меня. Спрашивает точный адрес, и к моему дому мы едем в дружеском молчании.

– Приехали, – сообщает Верн, осматривая скромный двухэтажный домик с тремя спальнями и террасой. – Мило тут у вас.

– Спасибо. И за то, что подвез, тоже.

– Всегда пожалуйста. В любое время. И, Агнес?

Я замираю, положив руку на дверцу.

– Да?

– Я рад, что мы снова встретились.

Я машу на прощание и врываюсь в дом, чуть не врезавшись в маму. Она ждет меня в гостиной с включенным телевизором

– Десять сорок, – говорит она, глядя на часы. – Не так уж плохо.

– А тебе нужно быть в постели, – парирую я.

– Нужно, – соглашается мама. – Но я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

– Так и есть.

– Тогда я спать, – кивает она.

– Мама, пожалуйста, не жди меня в следующий раз. Ты же знаешь, я могу сама о себе позаботиться.

– Знаю, – отвечает она, и глаза у нее становятся грустными. – Ты так рано повзрослела.

Мама целует меня и направляется наверх. Я жду, пока она уйдет, и иду в свою комнату. Если я собираюсь участвовать в этом комедийном конкурсе, нельзя терять ни минуты. Мне нужно начать репетировать.

Брайан записал все выступления на свой телефон. У группы открытого микрофона есть традиция составлять список комиков, которые делают запись для всех членов группы, чтобы потом можно было пересмотреть и проанализировать свои и чужие выступления. Полчаса назад Брайн отправил ссылку на загруженный мастер-файл. Я быстро перехожу к своему выступлению, отмечая, что выступления Ройса в записи нет. Должно быть, попросил, чтобы его не записывали. Но я видела, как он сам записывает свои выступления себе на телефон, установленный на штативе.

По какой-то причине Ройсу важно выдавать себя за Рэя, скрывая собственную личность. Поэтому и приходится прятаться у всех на виду, жить во лжи, хотя не уверена, что ему удастся благополучно вести двойную жизнь в долгосрочной перспективе. Как только ты начинаешь набирать популярность как исполнитель, рано или поздно кто-нибудь запишет тебя и выложит в Сеть. Так что раскрытие личности Ройса – лишь вопрос времени. Но я считаю, что должна уважать его желание. Поступать иначе – неспортивно, а я все еще по сути человек спорта.

Я снова и снова просматриваю видеозапись своего выступления, делаю заметки и работаю над сетом, по ходу дела сочиняя новый материал, пока не засыпаю где-то после полуночи.