Март 1905 г. – октябрь 1907 г.

Кэсси уставилась в свои бумаги, старательно изображая сосредоточенность. Но строчки плыли перед глазами, слова разбегались. Эндрю Карнеги сидел всего в нескольких шагах от нее.

Она чувствовала на себе его взгляд. Интересно, он злится на нее? Или сочувствует? А может, впечатлен? Жара в зале внезапно окатила ее удушливой волной.

Тем временем Доули продолжал обрабатывать присяжных, а Салливан то и дело перебивал его. Кэсси изнемогала от желания взглянуть на Карнеги. Это было небезопасно: каждый человек в зале суда наблюдал за ними, ожидая столкновения. И все же она должна была увидеть его.

Сердце снова зачастило от волнения. Наконец она не вытерпела, бросила быстрый взгляд на другую сторону зала и тут же отвернулась [1]. Сидя Карнеги казался еще меньше ростом, чуть ли не на голову ниже своего спутника. Этакий полноватый белоголовый эльф. Кэсси заметила блеск в его глубоко посаженных глазах. Второй короткий взгляд навсегда запечатлел в памяти его образ: Эндрю Карнеги, ее добрый и щедрый отец.

Доули и Салливан прошлись по списку присяжных, вычеркивая тех, кто, по их мнению, не соответствовал требованиям – либо защиты, либо обвинения. Доули последовал совету Кэсси и спросил, знаком ли кто-нибудь из них с Чандлером или Личем. Некоторые ответили утвердительно, но клялись, что это не помешает им выполнить свой долг. Как и в прошлые разы, когда судили Кэсси, все члены жюри присяжных были мужчинами. Женщины не имели права вершить суд в штате Огайо до 1920 года. А дамам, желающим стать присяжными на процессах федерального значения, пришлось ждать вплоть до 1957 года [2].

В 12:30 жюри привели к присяге, и оказалось, что оба ряда заняли фермеры. Только двое общественных судей зарабатывали на жизнь не земледелием: Джеймс Карр, агент по недвижимости, и Эллвуд Миллер, железнодорожный служащий. И это, по мнению Кэсси, было ей на руку [3]. Ее защита основывалась на утверждении, что для таких людей, как Беквит и Спир, было обычной практикой заверять чеки клиента, даже если у него не было счета в их банке. Доули тщательно проследил за тем, чтобы ни у одного из присяжных не было тесных связей с банковским миром. Если защита скажет, что заверять чеки клиентов с высокими расходами – обычное дело, эти люди, возможно, просто поверят ей на слово.

Эндрю Карнеги покинул зал суда сразу после отбора присяжных. На выходе из здания он столкнулся с Доули и бывшим судьей Вингом. Все трое остановились посреди коридора. Карнеги улыбнулся и протянул руку адвокату.

– Я так много слышал о вас, что предположил, будто в вас не меньше шести футов роста, – сказал он, когда они пожали друг другу руки.

Доули рассмеялся и заверил Карнеги, что он ослышался.

– Да, рад видеть, что вы не выше меня, – усмехнулся Карнеги.

Обычный светский обмен шутливыми замечаниями. Карнеги признался, что не хотел бы, чтобы Доули сдерживал свой пыл, если появится необходимость подвергнуть его перекрестному допросу. Доули пообещал, что сдерживаться не будет.

– В любом случае, я рад, что вы боец, – сказал Карнеги. – Я впечатлен тем, как вы отбирали присяжных. Мне нравятся сильные бойцы [4].

Ему и правда нравились сильные бойцы, но совсем не нравилась перспектива выходить с ними на ринг один на один. Подозвав Сильвестра, Карнеги быстро вышел на улицу, залитую полуденным светом. Там, в коридоре, Доули показался ему довольно приятным человеком. Но в зале суда адвокат не станет любезничать. Оставалось только надеяться, что дело не дойдет до открытой драки.

После обеда суд продолжил заседание, но Карнеги больше не появился. Глядя на пустое сиденье, Кэсси все еще видела перед собой стареющего барона-разбойника с лучистым беззаботным взором. Легко сохранить блеск в глазах, когда есть деньги. Кэсси не сомневалась: будь у нее миллиарды, ее глаза искрились бы как фейерверки.

Первым выступил Салливан. Речь государственного обвинителя была предельно конкретной: он привел восемь случаев, когда Беквит и Спир заверяли чеки миссис Чедвик, хотя у нее не было денег на депозите банка. А значит, ответчица была с ними в сговоре. Салливан перечислил даты, цифры, имена. Такое количество подробностей вызвало возражения защитника Винга, дескать, во вступительных заявлениях не положено представлять доказательства. Судья Тайлер возражение не принял.

Пусть так, и что с того? Джей Доули не видел в действиях своей клиентки ничего предосудительного.

– Миссис Чедвик не признаёт себя виновной в предъявленных ей обвинениях, и на данный момент этого достаточно. Все доказательства ее невиновности суд получит из уст приглашенных свидетелей, – заявил адвокат. Он настаивал на том, что Беквит и Спир знали, что делали, когда заверяли чеки Кэсси. – Никакие их действия не касаются миссис Чедвик. У нее не было возможности узнать, и она не знала, какие учетные записи они ведут, если вообще ведут.

Далее он пояснил, что миссис Чедвик, Беквит и Спир совершали самые обычные банковские операции, не более того. Банки постоянно завышают стоимость заверенных чеков.

– Их действия ничем не отличались от десятков подобных транзакций, проводимых каждый день, – терпеливо излагал Доули. – Повторяю, это была обычная деловая операция с одной лишь разницей – суммы чеков были немного больше обычных [5].

Таким образом, обе стороны задали направленность судебного разбирательства. В одном углу, словно паук на паутине, сидел окружной прокурор Салливан, обложившись документами, с помощью которых собирался доказать сговор, организованный Кэсси. В другом углу восседал Джей Доули, равнодушно глядя поверх очков на кипу бумаг Салливана.

Кэсси приложила неимоверные усилия, чтобы во время вступительных заявлений сохранить выражение безучастного интереса. Она не могла позволить себе ни одного неверного движения, особенно перед присяжными заседателями. Малейшее напряжение на ее лице тут же растолковали бы как признак нечистой совести. Уверенность в себе – вот что от нее требовалось. Теперь ее спасение зависело только от того, насколько уверенной в себе она будет выглядеть. Если бы только в комнате не было так ужасно душно! От всех этих тел исходили волны жара, обдавали ей спину, обжигали затылок. Бархат платья не давал коже дышать, а жакет вдруг стал невыносимо тесным.

Но вот начался допрос свидетелей. Первым выступил Эбенезер Саутхолл, сотрудник валютного управления – он ознакомил собравшихся с уставом Гражданского национального банка Оберлина. Следующим вызвали Эрнеста Холтера, директора оберлинского банка [6]. Когда его приводили к присяге, изнемогающая от жары Кэсси почувствовала, как на нее накатывает слабость. А Эрнест Холтер все говорил и говорил: о том, что они проводили совещания директоров каждые две недели, и…

У нее больше не осталось сил терпеть. А упасть в обморок во время допроса свидетеля – верный способ выставить себя виновной в глазах присяжных. Кэсси с трудом поднялась и на дрожащих ногах направилась по проходу. Медсестры, приставленные к ней, поспешили следом. Голова кружилась, перед глазами плыло, но все же ей удалось добраться до кабинета судьи Тайлера прежде, чем потерять сознание [7].

За окном валил снег, накрывая Кливленд белым одеялом, отчего он казался обновленным и чистым. Лерой Чедвик сидел в одном из мягких бархатных кресел в доме номер 1824 на Эвклид-авеню. Тишина, стоявшая вокруг, одновременно успокаивала и страшила. Когда он женился на Кэсси – как же давно это было! – в доме было полно людей. Его мать и Клара, упокой Господь их души. Мэри и Эмиль. Слуги, вечно снующие из комнаты в комнату. И сама Кэсси…

Рано или поздно суд конфискует особняк, и он останется без крова. Похоже, придется уехать из Кливленда. Хотя это в любом случае неизбежно: либо он сам покинет Кливленд, чтобы начать новую жизнь где-то в другом месте, либо его просто увезут отсюда – в тюрьму.

Наверняка ему следовало присутствовать на суде. Но Лерою было страшно даже думать об этом. Видеть, как его жена сидит на скамье подсудимых, а кливлендцы глазеют на них обоих, как на персонажей какого-то водевиля. Какой позор! Кэсси в одиночку уничтожила многолетнюю историю семьи Чедвиков.

Вечером Лероя навестили друзья. Все старались подбодрить и успокоить его. Кто-то спросил, собирается ли он пойти на следующее судебное заседание, и он быстро ответил:

– О нет, даже не собираюсь [8].

«Не стоит так уж сильно акцентировать тот факт, что доктора Чедвика не было со мной рядом на суде, – сказала Кэсси репортерам после первого дня процесса в ожидании кареты, которая должна была доставить ее обратно в тюрьму. – Доктор Чедвик поступает совершенно правильно. Это я попросила его не присутствовать на суде. Я сама ввязался в это дело, сама и буду выпутываться из него. Да, я намерена отстаивать свою позицию и встретиться с обвинителями лицом к лицу. Доктор и так разделяет со мной всю сложность ситуации, а пристальные взгляды любопытной толпы в зале суда лишь еще больше смутили бы и унизили его. В этом нет необходимости» [9].

В первый день процесса толпы людей запрудили улицы как перед окружной тюрьмой, так и перед и зданием федерального суда. На следующее утро, выйдя за ворота тюрьмы, Кэсси обнаружила, что толпа значительно поредела, и вздохнула чуть свободнее. Прибыв на место и убедившись, что и здесь зевак стало в несколько раз меньше, она испытала невероятное облегчение, словно кто-то ослабил пресловутую петлю, затянутую у нее на шее [10].

Конечно, сам зал суда был по-прежнему битком набит любопытствующими. Все жаждали увидеть Кэсси Чедвик, да в подробностях. Одна находчивая дама прихватила с собой театральный бинокль и в течение всего заседания направляла его прямо на Кэсси. Время от времени она милостиво одалживала его соседям, чтобы и те могли полюбоваться. Бинокль гулял по зрительским рядам, неизменно направленный на обвиняемую [11].

В тот день Салливан вызвал девять свидетелей: директоров Гражданского национального банка Оберлина Холтера, Рэндольфа и Дулиттла, а чуть позже – троих сотрудников этого банка – помощника кассира Эйвери, бухгалтера Уэйта и управляющего Роберта Лайонса. Также допрашивался вице-президент Первого национального банка Кливленда А. Б. Маршалл и сотрудники Prudential Trust Company Прово и Чемберлен.

Директора в основном твердили о своей неосведомленности. По большому счету, они узнали о сделках Кэсси с банком лишь за день до того, как тот был вынужден закрыться. Их держали в полном неведении.

Маршалл, Прово и Чемберлен приложили все усилия, чтобы предоставить присяжным подробную информацию о чеках миссис Чедвик. Путь этих чеков был замысловат и извилист. Иногда они задерживались на целый день, пока деньги кочевали из одного учреждения в другое. Но главное, все они были заверены Беквитом и Спиром.

Свидетели Эйвери, Уэйт и Лайонс буквально увязли в трясине бухгалтерских отчетов. Разобраться в них оказалось не так-то просто. Еще в начале декабря Лайонс, окончательно запутавшись, обратился за помощью к коллегам. Ни одна из финансовых операций Кэсси не была занесена в банковские книги. Как выяснилось, только один кредит на 10 000 долларов был официально оформлен на нее, но не в то время, когда Беквит и Спир заверяли чеки Кэсси, и не компенсировал снятую ею сумму.

Винг и Доули сделали все возможное, чтобы опровергнуть эти доказательства. Пусть в учетных книгах не было записей о транзакциях миссис Чедвик, но не было и ничего такого, что могло бы бросить тень на ее доброе имя. Бухгалтерские книги банка прошли несколько регулярных проверок без нареканий со стороны инспектора. То и дело подчеркивая этот факт, Доули внушал присяжным, что банки постоянно завышают стоимость чеков своих вкладчиков [12]. Это происходит сплошь и рядом.

Выслушивая разбор собственных поступков, Кэсси испытывала странные ощущения. Документы и свидетели предоставляли сухой, формальный отчет: только даты, цифры, фамилии. А ведь было еще столько всего, чего они никогда не узнают и не поймут. Например, как пульсировала кровь в ее жилах, когда Беквит и Спир своими подписями заверяли ее чеки. Как пьяняще-сладко было являться людям в образе наследницы Карнеги. Какую свободу дарит бездонный кошелек – ведь все в этом мире тебе по карману.

На следующий день, после того как были допрошены еще несколько банкиров, наступила очередь Ири Рейнольдса. Это имя могло только усилить тревогу Кэсси. Ири знал о ней немало такого, что скомпрометировало бы ее окончательно. С другой стороны, если Салливан все же не собирался впутывать в это дело Карнеги, соответственно, Ири тоже не станет упоминать о ценных бумагах и гарантиях, которые он дал Беквиту. Но о чем тогда он будет свидетельствовать?

Все, кто уже успел отвлечься на что-либо постороннее, снова сосредоточили внимание на свидетельской трибуне: к ней подходил Ири Рейнольдс. О его грехопадении писали все газеты страны. В зале не было человека, не читавшего его жалкие интервью. Теперь же люди хотели своими глазами увидеть, как он сокрушит Кэсси Чедвик.

Кэсси тоже внимательно наблюдала за Ири, когда тот произносил клятву. Он сильно похудел, осунулся и совсем не владел собой: сложенные на столе руки все время двигались, а пальцы тряслись, как листья на ветру. Стоило ему оглянуться на зрителей, и впалые щеки тут же покрылись красными пятнами. Лишь однажды их глаза встретились, но Ири поспешно отвернулся и больше на Кэсси не смотрел. Кэсси же вперила в него пристальный взгляд, пригвоздив его к стулу, и не спускала глаз до тех пор, пока он не закончил давать показания. В итоге Ири засвидетельствовал только ее подпись, ничего больше [13].

Затем выступил маршал Чандлер: подтвердил адреса, по которым был установлен контроль судебных властей [14].

А потом наступила очередь писем. Салливан заполучил два письма, которые миссис Чедвик отправила Спиру и Беквиту несколько лет назад. Фэй и Вурст тогда требовали у нее денег, и ей нужно было, чтобы банкиры заверили пару чеков. Когда Салливан прочитал ее слова вслух, Кэсси сильно пожалела, что не может их переписать.

В первом письме она заверяла Спира, что если он подтвердит чек на 15 600 долларов, чтобы она вернула долг Фэю, то тогда она «могла бы получить средства или товары на востоке в счет чека, и вы бы ничего не потеряли». Она писала о своем намерении рассказать Фэю и Вурсту, что собирается получить заем в Оберлинском колледже через банк. «Они не знают, что я знакома с вами и уже имела с вами дело», – поясняла она. На самом деле это не было ложью, «потому что я имела [дело с Оберлинским колледжем], и если они и дальше будут помогать мне, то только через вас».

Ниже она добавила: «Я думаю, что, послушавшись совета моего юриста, я также смогу сделать кое-что, что будет представлять большой интерес для всех нас. Он подготовит документы сегодня, и если вы сделаете это, я сэкономлю… Все, что сэкономлю, отдам вам».

Второе письмо было не менее убийственным. Перед тем, как вручить чек Фэю, Кэсси написала Беквиту: «Я сказала, что заем от колледжа будет переведен через ваш банк и чек был выдан в связи с этим. Так что вам нужно только выслушать его – я не думаю, что он будет задавать какие-либо вопросы. Я не хочу, чтобы он располагал какими-либо фактами…» Кэсси также предупредила банкира, что «он отправится туда первым делом, с самого утра. Он сказал, что вы будете удивлены, увидев чек в его руках. Так что вам лучше удивиться. Если не на словах, то хотя бы сделайте вид…» [15].

– О! – вздохнула одна из присутствовавших на заседании зрительниц. – Должно быть, это ужасно – сидеть здесь и выслушивать подобные вещи! – В ее словах сквозила жалость: личная переписка женщины не касается никого, кроме нее самой [16].

На следующий день группа дам из высшего общества Кливленда снова ворвалась в зал суда. Шурша шелковыми юбками, они заняли зрительские места. Их платья были так же пышны, как и фамилии: одна явилась в бледно-голубой блузке и черной шелковой юбке, другая – в дорогом коричневом платье, третья – в фиолетовом бархате и шелке.

Слушания полностью поглотили их. Во время выступлений свидетелей они пихали друг друга локтями и обменивались многозначительными взглядами. Там, впереди, на скамье подсудимых сидела женщина из их круга. Она пробралась в их гостиные, демонстрируя свое богатство, которое приобрела, обманывая их отцов и мужей. Вот и пойми теперь, плакать им или смеяться [17].

В то утро выступали адвокаты Кэсси – представили дело в том свете, в каком его видела защита. Винг вызвал для дачи показаний финансового инспектора Т. С. Дулиттла. Тот зачитал цифры из банковских книг: в общем журнале и гроссбухе были указаны кредиты, выданные Кэсси, пусть даже в других учетных книгах ее имя и не значилось. Вряд ли то, что директора просто пропустили несколько записей, можно назвать преступным сговором. А. Б. Маршалл был снова приглашен и дал показания по нумерации в нижней части документов. Защита завершила свое выступление в 10:45 утра [18].

В этот же день Карнеги выступил перед собранием в 350 человек на Строительной бирже. Он вещал с трибуны о своей любви к Шотландии и важности дружбы, а в конце провозгласил, что, «если человек искренен перед своим внутренним судьей, ему нечего бояться» [19].

Затем отправился на ланч в Торговую палату. Десять лет назад это самое учреждение вычеркнуло имя Карнеги из списков кандидатов. Теперь эти же люди помпезно пригласили его в свой приватный обеденный зал. Мрачные дни Хомстеда остались в прошлом. Что ж, время все расставляет по своим местам… Один день сменялся другим, а его все не вызывали для дачи показаний. Может, и этот неприятный казус с фальшивками Чедвик вскоре так же забудется.

Вечером Карнеги ужинал у миссис Генри Чисхолм на Эвклид-авеню. И здесь, наконец, услышал новость, которую так долго ждал. Миссис Чедвик не будет упоминать его имя в суде. Конец истории. Карнеги избежал свидетельской трибуны, толпы любопытствующих, унизительных допросов. Он отряхнет пыль Кливленда со своих ног и вычеркнет миссис Чедвик из книги своей жизни.

Утром следующего дня он уже мчался обратно в Нью-Йорк. Даже не заехал забрать 64,40 доллара, положенных ему как свидетелю [20].

* * *

Карнеги вырвался из Кливленда, а Кэсси – нет. Она прямо сказала репортеру: «Я оставила все надежды на оправдательный приговор. У меня нет шансов в этом суде». Кливленд когда-то привлек ее сверкающим ореолом возможностей, теперь же город погрузился в сумрак. «Я по-прежнему считаю, что это дело следовало рассматривать в каком-нибудь другом суде, если бы такое было возможно. Но сейчас бороться бесполезно. Я вижу, что в Кливленде у меня нет шансов» [21].

Некоторые жители Кливленда были с этим не согласны.

– Миссис Чедвик вовсе не выглядит такой старой и изможденной, какой я ее себе представляла. Я думаю, она довольно привлекательна, – на третий день слушаний сказала одна молодая женщина, наблюдавшая за процессом, своей спутнице.

– Уверена, ее не признают виновной, – ответила вторая дама. – Я в этом убеждена. Она загипнотизирует судью. Разве газеты не пишут, что она ни на мгновенье не спускала глаз с судьи? Говорю вам, эта женщина необычайно умна. Не похоже, чтобы она сильно волновалась, не так ли [23]?

В первое утро заключительных прений число зрителей значительно возросло. Сотни людей толпились у тюрьмы и здания администрации, стремясь занять места. Трое мужчин прибыли так рано, что им удалось прокрасться в пустой зал суда, но служители выставили их оттуда и отправили ждать вместе с остальными.

Заключительные выступления начались с речей ассистентов каждой из сторон. Собравшиеся в зале суда внимательно выслушали помощника прокурора Соединенных Штатов Гарри и представителя защиты судью Винга. Но в действительности все с нетерпением ждали, когда же на сцену выйдут Доули и Салливан. Доули приступил к заключительной речи в тот же день, но успел произнести всего несколько слов, как суд объявил перерыв. Адвокат продолжил на следующее утро.

– Иногда, – начал он, – я думаю, что оплакивать следует не смерть человека, а рождение… Человеческие глаза, похоже, больше предназначены для того, чтобы плакать, а не для того, чтобы видеть, – Доули с каждым предложением повышал градус драматизма. – Здесь, в это прекрасное весеннее утро, когда кажется, что сами стихии с недоступным человеку красноречием вещают в пользу этой женщины, взгляните на эту трагическую сцену. Женщина стоит одна, а против нее ополчилось все правительство великих, могущественных, великолепных Соединенных Штатов. Величайшее, сильнейшее, могущественнейшее и опаснейшее правительство в мире – но вместе с тем самое свободное правительство самой просвещенной нации на земле. И вся эта грозная, сокрушительная сила, перед которой трепетали бы даже объединенные армии всего мира, выступает против одной-единственной слабой женщины…

Доули настаивал, что присяжные просто обязаны заступиться за беззащитную миссис Чедвик.

– На вас, джентльмены, лежит огромная ответственность. Вы стоите между великим правительством Соединенных Штатов и отдельным атомом в их политическом организме. Ваш долг – обеспечить этой женщине защиту и справедливость, то есть ту среду, которая изначально гарантирована каждому отдельному гражданину!

Команда защитников Кэсси на протяжении всего процесса упорно стремилась показать, насколько безосновательным было обвинение в преступном сговоре, выдвинутое правительством. Теперь Доули еще раз продемонстрировал присяжным все ошибки обвинителей. То и дело поминая Беквита и Спира, он, тем не менее, доказывал, что эти двое никак не годятся на роль соучастников. Беквит всю жизнь положил на создание безупречной репутации.

– Разве возможно, чтобы честнейший человек, будучи уже в преклонном возрасте, вдруг совершенно изменился в мгновенье ока? – вопрошал Доули. – Свернул с прямого жизненного пути на тропику, ведущую к погибели, рискуя своей репутацией? О нет, такое даже представить невозможно.

Затем он перешел к Спиру.

– В деле нет ни одной улики, которая указывала бы на то, что миссис Чедвик была знакома с Артуром Спиром и даже встречалась с ним. Нет, повторяю, нет ни единого доказательства того, что миссис Чедвик когда-либо встречалась со Спиром!

Это же совершенно нелепо, вещал Доули, утверждать, что миссис Чедвик вступила в сговор с человеком, которого никогда не видела. В таком случае любой вкладчик, который регулярно общается с любым из банковских служащих, может быть обвинен в сговоре с ним.

Высказался он и о письмах, якобы убедительно доказывавших вину Кэсси.

– Меня очень позабавило выступление окружного прокурора, когда он показывал нам эти письма. Сегодня он будет много говорить вам. Зачитывая эти письма, он поднялся в воздух так высоко, что его голова почти коснулась потолка! – Однако, как он заметил далее, правительство не представило никаких доказательств того, что они когда-либо были отправлены или получены. Кроме того, письма не доказывали наличия преступных намерений со стороны его клиентки. Кэсси не просила Беквита или Спира сделать что-либо противозаконное. И сама она не призналась в совершении чего-либо противозаконного. Эти письма не имеют никакого значения, твердил Доули, советуя присяжным попросту забыть о них.

– Ну а теперь, – продолжал адвокат, – давайте вспомним о том, какую роль в этом деле сыграл Эндрю Карнеги…

С момента отбора присяжных имя Стального Короля впервые прозвучало в зале суда. Появление Карнеги в начале процесса, каким бы кратким оно ни было, многие восприняли как молчаливое благословение, мол, преступница должна быть наказана. Доули решил разрушить эту установку.

– Он прибыл сюда из цветущей солнечной Флориды. Прибыл под звуки фанфар в качестве главного свидетеля процесса. И сразу же отправился в великолепный дом Сильвестра Эверетта, где окружной прокурор имел личную беседу со свидетелем и угостил его обильными яствами, предположительно соловьиными язычками. А утром в понедельник мистер Карнеги пришел сюда, в здание суда, посмотрел на обвиняемую и ушел. Обвинение молило его: «Помогите нам, Эндрю, или мы утонем». Однако он не стал давать показания. Вам решать почему. А спросить его самого мы не можем, потому что он почти сразу же уехал.

Затем Доули продолжал напирать на слабую позицию обвинения.

– Но почему, господа присяжные, если эта женщина обвиняется в сговоре, почему, я спрашиваю, то же обвинение не предъявлено другому человеку, тоже проходящему по этому делу? Это трусость!

Тут вмешался Салливан:

– Кого вы имеете в виду?

Однако Салливан прекрасно понимал, кого имел в виду Доули: Артура Спира. Адвокат указывал на обвинительные заключение, в котором Спир не был назван сообщником Кэсси. Это было законно, но случалось редко. Обычно в обвинительных актах фигурировали имена всех сообщников, если только они не были неизвестны. Салливан, скорее всего, поступил таким образом, чтобы не устраивать Спиру и Кэсси очную ставку.

Отвечая прокурору, Доули даже потряс кулаком:

– Я имею в виду человека, который, по вашим словам, был сотрудником этого банка и которого вы побоялись включить в обвинительный акт. Это пример попытки свалить всю вину на женщину. Мир уже много раз видел подобное. Мужчина, фигурант дела, отходит в сторону со словами: «Да, я сделал это, но только потому, что поддался искушению – во всем виновата женщина». И вот мы снова возвращаемся к делу Адама и Евы. Адам съел яблоко, а потом, когда пришлось отвечать за содеянное, воскликнул: «Да, я съел яблоко, но это Ева соблазнила меня, это она заставила меня съесть его!» Еве следовало тотчас подать на Адама в суд с требованием развода, и суд должен был присудить ей небольшой садовый участок в качестве алиментов. И тогда человечество избежало бы множества неприятностей, и мы бы не рассматривали сегодня такое дело, как это.

Он говорил и говорил, разбивая доводы обвинения в пух и прах.

– Обвинение хочет, чтобы вы поверили, будто миссис Чедвик поехала в тихий городок Оберлин, сунула их маленький национальный банк себе в карман и перевезла его сюда, в свой дом на Эвклид-авеню – да так, что директора и бухгалтеры не заметили пропажи целого здания. Пока миссис Чедвик продолжала разгуливать с банком в кармане, директора этого банка и дальше проводили совещания каждые две недели, сидя на пустом месте, без крыши над головой. Это столь же вероятно, как и заявление обвинения, будто изъятие из банка тысяч и тысяч долларов без надлежащего разрешения и соответствующих записей может остаться незамеченным!

Речь Доули длилась более двух часов и наконец подошла к завершению.

– Джентльмены, вы стоите на самой высокой точке истины, и мы ожидаем, что с этого величественной вершины, в чистоте непредвзятости, прозвучит оправдательный приговор [24].

Государственный обвинитель Салливан направил луч прожектора туда, куда и следовало – на Кэсси Чедвик.

– Единственное, чего стоит опасаться в этом деле, – подчеркнул он, – это того, что кто-нибудь из вас увлечется красноречием ученого судьи Винга и несравненного Доули. Я боюсь одного – что вы не примете во внимание все доказательства по этому делу. Что у вас не хватит смелости высказать свое мнение, потому что в этом деле замешана женщина.

Салливан признался, что ни один мужчина не уважает женщин больше, чем он. Но миссис Чедвик была не просто женщиной. В разное время, по словам прокурора, она была «усыпанной бриллиантами Кэсси Л. Чедвик», «феей финансов», «верховной жрицей серебра», «директрисой Гражданского банка Оберлина», «сверхсоблазнительницей», «могущественной принцессой», «сиреной, поющей о золоте».

Салливан наделил Кэсси поистине мифическими качествами. Ни один мужчина, по его словам, не мог устоять перед «чарующе-сладким голосом миссис Чедвик». Кэсси не просто участвовала в сговоре с целью получить не принадлежащие ей деньги, она «использовала природную алчность человека, соблазняя песней сирены, песней о золоте». Ее звали «чаровницей». В ее дом на Эвклид-авеню витал дух «мистики и блеска, что способствовало одурманиванию жертв». А в ее сердце царило «зло и порочность».

– Вполне может быть, джентльмены, что чары Кэсси Чедвик, особенно их действие на мужчин, еще не иссякли, – рассуждал Салливан. – Возможно, ее обольстительная улыбка, музыка ее голоса, образность речи и язык ее писем – все эти колдовские приемы еще не утратили своей силы и могут повлиять на кого-то из вас, потому что именно на вас они сейчас и направлены. И мне интересно, кто из вас поддастся тайному влиянию и очарованию Бриллиантовой Герцогини?

Салливану потребовалось больше времени, чем Доули, чтобы напомнить присяжным о доказательствах – или об их отсутствии. Ведь шесть из восьми пунктов обвинения основывались на векселях, которые не были внесены в журнал учета займов. Ничто в банковских записях не указывало на то, что у Кэсси были какие-либо деньги в депозите Гражданского национального банка Оберлина, когда Беквит заверял ее чек на 15 000 долларов. Записи в банковском журнале не могли считаться выдачей кредита.

– Великий Боже! – воскликнул Салливан. – В бухгалтерских книгах банка нет ни слова о выдаче кредита. И тем не менее эта женщина провела в этом банке несколько транзакций на сумму 190 000 долларов!

Далее он с иронией отметил удивительную и трогательную скромность Беквита. «“Мой банк”, говорил он, хотя на самом деле банк принадлежал Кэсси Л. Чедвик, этой могущественной принцессе».

Салливан собрал весь мусор, оставленный Кэсси в Оберлине, и вывалил на присяжных.

– Бедорта мертв, Беквит мертв, два других директора больны. Банк приостановил свою деятельность – а понимаете ли вы, что это значит? Украденные надежды вдов и сирот на беспечную старость. Мечты и устремления молодежи – они все тоже были там и тоже пропали. Как и комфортная жизнь граждан Оберлина, мужчин, женщин и детей. Все сметено. Остались только смерть, болезни и разруха!

А закончил свою речь он так:

– В завершении хочу сказать, что вам предстоит рассмотреть преступление, значимее, масштабнее и опаснее которого еще не было в истории нашей страны. Перед вами – самая опасная преступница в мире на сегодняшний день [25].

Оказавшись в кабинете маршала этажом ниже, Кэсси позволила маске соскользнуть с ее лица. Здесь она могла хотя бы ненадолго снять с себя образ миссис Чедвик. Это было очень непросто – сохранять полную невозмутимость на протяжении всего судебного процесса. Все ее тело изнывало от боли и напряжения. Но стоило ей немного расслабиться, и она быстро пришла в себя, даже болтала и шутила с охранниками и медсестрами, затем с аппетитом поужинала. Силы вернулись к ней. Приободрившись, Кэсси завела беседу с Эмилем.

Она чувствовала себя так, словно сбросила с плеч тяжкий груз. Оставалось только ждать, зависнув, словно в коконе, в пограничном пространстве между судебным разбирательством и вынесением приговора.

В восемь вечера по всему зданию разнеслась весть: присяжные вынесли вердикт. Улыбка тут же исчезла с лица Кэсси. Силы покинули ее так же быстро, как и появились [26]. Направляясь в зал суда, она опиралась на руку Эмиля. Сердце трепыхалось в груди, точно испуганный кролик.

Но к столу защиты Кэсси подошла твердо. Присяжные стали возвращаться на свои места, и каждого из них она встречала пристальным взглядом. Вот они сейчас объявят приговор и вернутся на свои фермы, к мычащему скоту и вспаханной земле. Считай, из такого же дома сбежала сама Кэсси 25 лет назад.

Собравшиеся были призваны к порядку, все положенные формальности выполнены. Кэсси почти ничего не слышала. Она не хотела ничего слышать. Присяжные передали листок бумаги представителю суда, а тот передал секретарю. Секретарь развернул листок и сказал… что-то. Она не расслышала.

Спустя несколько секунд нежные руки обняли ее сзади. Эмиль. Сын нежно поцеловал ее, затем прошептал на ухо:

Виновна.

Мир рухнул.

Когда охранники повели Кэсси обратно в кабинет маршала, она впала в истерику. «Я невиновна! Все это ложь. Я невиновна!» – кричала она. Ноги больше не держали ее, скользили и подворачивались. Охранники практически волокли ее по коридору, держа под руки. Судья Винг и Эмиль были рядом. Но Кэсси оттолкнула сына со стоном: «О Боже! Мой бедный мальчик! Мой дорогой мальчик! Дитя мое, я больше никогда не смогу смотреть тебе в глаза…» [27].

Она еще долго лежала в кабинете маршала, крича и плача, без устали твердя, что невиновна. Абсолютно невиновна. Судья Винг все это время сидел рядом и, выгадав момент, вставил слово. Это еще не конец, сказал он. Он подаст ходатайство о новом судебном разбирательстве, предъявит дополнительные аргументы. Кэсси оправдают. Сегодняшний вердикт – это еще не конец.

«Это еще не конец». Слова бывшего судьи прорезали темноту, как слабый, но все же свет. Будут апелляции и ходатайства. Она не сдастся, не смирится с приговором. Не за это она платит своим адвокатам.

Она приняла лекарства от нервов, предложенные медсестрами, и позволила отвезти себя обратно в тюрьму.

27 марта судья Тайлер приговорил Кэсси к десяти годам заключения в исправительной колонии штата Огайо. После того, как присяжные объявили ее виновной, она собрала волю в кулак. Приговор – десять лет лишения свободы – уже не так сильно потряс ее. Мрачная, но спокойная, Кэсси прошла от скамьи подсудимых к столу судьи, затем от стола судьи к тюремной карете, ожидавшей снаружи. Вернувшись в свою камеру в окружной тюрьме, она рухнула на койку, не чувствуя ничего, кроме усталости.

В тишине прозвучали скупые слова: «Что еще мир желает знать обо мне?» [28].

* * *

Спустя три дня после вынесения приговора человек сто собрались на тротуаре перед домом номер 1824 на Эвклид-авеню. Воздух вокруг буквально искрился от разлившегося в нем любопытства. Но вот к крыльцу подъехал экипаж. Сотня голов тут же вытянулась вперед, зашаркали, сбиваясь в кучу, ноги. Дверца кареты открылась, и появилась Кэсси. Миссис Чедвик вернулась домой.

Визит предполагался совсем короткий, лишь для того, чтобы Кэсси могла выбрать «исключения» – вещи, которые она могла оставить себе в случае банкротства. По закону она имела право на одежду и имущество стоимостью до 500 долларов. Сегодня ей предстояло в последний раз пройтись по особняку, чтобы хоть что-то вырвать из лап кредиторов.

Едва переступив порог, Кэсси очутилась в прошлом. Старинные часы из красного дерева приветствовали ее, покачивая маятником так же ровно, как и тогда, когда она уходила отсюда. Можно было представить, что она вернулась домой после очередной поездки в Питтсбург или Нью-Йорк. Вот-вот появится слуга, заберет ее вещи и предложит что-нибудь выпить с дороги.

Пройдя в столовую, она сразу же отставила в сторону кофейный сервиз, купленный в Бельгии: он будет служить ей напоминанием о счастливых временах. Затем выбрала изящный молочник и сахарницу – рождественские подарки от Эмиля.

Из стеклянного шкафа в гостиной Кэсси достала пару безделушек. В кабинете взяла несколько дорогих канцелярских принадлежностей и конвертов с тиснением. В музыкальной комнате сердце вдруг защемило от тоски, и она расплакалась. Но быстро успокоилась, поднялась в личные покои и принялась выбирать платья и обувь, всего на 3000 долларов.

Переходя из комнаты в комнату, Кэсси то и дело спрашивала сопровождающего ее оценщика, во сколько он оценивает ту или иную вещь. По большому счету, ответы ее устраивали. Фарфоровая тарелка была оценена в 35 долларов, то есть вполне справедливо. Стоимость многих картин также не была занижена. В кабинете ее взгляд упал на комплект полированных подставок из оникса.

– Сколько они стоят, по-вашему? – поинтересовалась Кэсси.

– По 150 долларов за штуку.

– Слишком дешево.

Где-то через полчаса в кабинете, где в тот момент находилась Кэсси со свитой охранников и оценщиком, зазвонил телефон. В коридоре послышались тихие шаги, и в дверях появился Лерой. И застыл, увидев пришедших.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Лерой стоял в дверном проеме, испуганный, словно птица, готовая взлететь. Молчание неприятно затянулось.

Что ж, ей всегда приходилось брать инициативу в свои руки, когда дело касалось мужчин. Кэсси неуверенно шагнула вперед и пожелала мужу доброго утра, одновременно протягивая ему руку. Лерой пожал ее, чопорно и официально. Когда же они успели так отдалиться друг от друга? Они стали такими же чужими людьми, какими были восемь лет назад, до знакомства.

Лерой поспешно вышел из комнаты, так и не ответив на телефонный звонок. Закончив выбирать необходимые или просто дорогие ее сердцу вещи, Кэсси спросила у главного из сопровождающих, может ли она поговорить с мужем в последний раз. Лерой прятался в музыкальной комнате, но пришел, когда его позвали. Как обычно. Кэсси ждала его в прихожей. И снова первая протянула ему руку.

– О, это ужасно, – сказал Лерой, беря ее за руку. Он говорил сдавленно, с трудом сдерживая слезы. – Я так надеялся, что все закончится хорошо. Что однажды утром я проснусь и пойму, что это был лишь сон. Но закончилось плохо…

– Что ж, – сказала она, отворачиваясь, чтобы проглотить застрявший в горле комок, – как бы ни было плохо, твоей вины в этом нет [29].

Лерой вернулся в дом, а Кэсси села в экипаж и отправилась обратно в тюрьму.

В конце апреля 1905 года стервятники слетелись на пир. Художественная галерея Knickerbocker в Нью-Йорке организовала аукционную распродажу имущества Кэсси. Эта необычная распродажа длилась целых 11 дней: для реализации 2846 лотов потребовалось 11 сеансов. Глянцевый каталог выставленных на аукцион предметов занял 134 страницы.

Несколько сотен охотников за сокровищами заполонили комнаты, набитые трофеями Кэсси. Один раз пришлось даже вызвать полицию, чтобы утихомирить толпу. Люди жаждали получить свою долю от добычи известной мошенницы. Они восхищались резными стульями из красного дерева, книжными шкафами из французского ореха, фарфоровыми вазами, хрустальными бокалами, бронзовыми светильниками и мраморными скульптурами. Попадались и диковинки. Публика недоумевала: кому нужен меч в ножнах, тем более целых четыре меча? А лакированный японский шлем? Быть может, миссис Чедвик готовилась к войне? В итоге ее коллекция была распродана за жалкие гроши. Ее элегантная кровать – бронзовый каркас, матрас и все остальное – ушла всего за 67,50 доллара [30].

В следующем месяце был продан и сам особняк Чедвиков – за 35 000 долларов (1 209 596 долларов в пересчете на курс, актуальный для 2023 года). Лерой, все еще бродивший по задним комнатам, слышал, как некоторые участники торгов, выкрикивая свою цену, откровенно насмехались. По щекам бывшего владельца беззвучно текли слезы [31].

Май 1905 года застал Кэсси в кресле-качалке за сочинением автобиографии. «Я расскажу вам свою историю, – диктовала она под скрип деревянных дуг о каменный пол тюремной камеры. – Я родилась на берегу Атлантического океана. Моя мать была француженкой…»

Она давно обещала людям, что все расскажет – за это время снег успел не только выпасть, но и растаять. И вот наконец она готова исполнить обещанное. Более или менее.

Раскачиваясь взад-вперед, Кэсси поведала репортеру, что никого не обманывала. Напротив, это ее обманули. Причиной всех ее бед стали неудачные инвестиции в 1901 году. Лерой тогда заболел брюшным тифом, а следом занемог и Эмиль, оставленный в Кливленде. Вместо того чтобы заниматься финансовыми делами, она самоотверженно выхаживала мужа и сына, пока не заболела сама. В итоге она поправилась, но ее вложения сгинули.

Некоторые «факты» звучали вполне правдиво. «Трастовый фонд, о котором я говорила ранее, все еще существует, только он оформлен не на мое имя, и сейчас я не получаю от него прибыли. Я не могу вам сказать, что это за фонд, какие суммы в него вложены и где он находится, но можете быть уверены: он существует и процветает».

Рассказала Кэсси и о своих высокопоставленных друзьях, которые якобы остались ей верны. Один местный деятель настойчиво предлагал внести за нее залог. «Он известный человек здесь, в Кливленде, миллионер, член клуба и все такое». Он якобы предложил ей 52 000 долларов, если она поклянется не называть его имени. «Но я не буду этого делать. Я не буду связывать себя никакими обещаниями, а поступлю в соответствии с собственными интересами». К тому же его предложение было не слишком щедрым. «Я знаю, что мое молчание стоит в несколько раз больше, чем какие-то 50 000 долларов». Пока что она не станет называть имя этого человека, но «что будет потом, я не могу сказать».

А еще она заявила: «Эмиль Гувер – не мой сын. Кто он такой, станет известно позже».

А как насчет других утверждений?

«Состою я в родстве с Эндрю Карнеги или нет? Этого я вам не скажу» [32].

* * *

Кэсси скучала по Эмилю. Она по-матерински заботилась о мальчиках, ожидавших суда по делам несовершеннолетних, вытирала им слезы и заставляла улыбаться. Иногда дарила им конфеты. Они называли ее мамой Чедвик, что, разумеется, не могло повредить ее публичному имиджу [33].

В ноябре Кэсси добилась частного представления известного фокусника Гарри Гудини. Он приехал в Кливленд на выступление в театре Кита, и руководство тюрьмы разрешило ему показать несколько фокусов в камере миссис Чедвик. Однако незадолго до назначенного часа Гудини получил известие, что частное представление отменяется. Кэсси поссорилась с одним из тюремных служащих, настроение у нее испортилось, и она не желала никого видеть [34].

1905 год плавно перетек в 1906-й, а юристы Кэсси так ничего и не добились, как ни старались. Все возможные апелляции были отклонены. В январе ее перевезли из тюрьмы округа Кайахога в Кливленде в исправительное учреждение штата Огайо в Колумбусе.

Последовали серые будни, но и в них можно было найти проблески счастья. Она украсила свою камеру новым ковриком [35]. Договорилась, чтобы из Кливленда ей иногда присылали пироги, хотя потом начальник тюрьмы воспрепятствовал этому [36]. На визиты Эмиля обычные правила для посетителей не распространялись. Его сразу же впускали, а Кэсси немедленно вызывали с работы. Они беседовали столько, сколько им хотелось [37].

Вскоре поползли слухи: миссис Чедвик в тюрьме оказывают особые почести; миссис Чедвик, должно быть, удалось скрыть немного денег от суда по делу о банкротстве; миссис Чедвик снова всех перехитрила. Что ж, пусть шепчутся. Пироги и коврики не открыли решетки ее камеры, не сократили десятилетний срок, а лишь немного подсластили его.

Как бы то ни было, сладости не принесли пользы ее здоровью и не прибавили шансов на условно-досрочное освобождение. Она высохла и сморщилась. Осенью 1907 года Кэсси весила на 30 фунтов меньше, чем на воле. По мере того, как слабел ее слух, мир вокруг становился все тише. Однажды в сентябре, во время свидания с Эмилем, она вдруг прервалась на полуслове – потеряла сознание.

Очнулась уже в тюремной больнице. Она была так слаба, что пролежала там нескольких недель. Кэсси понимала, что угасает, но у нее больше не было сил бороться. У нее случались периоды умственного расстройства, из которых она сама себя вытаскивала. В моменты просветления разума Кэсси постигала католическую веру.

Она также наняла адвоката из Кливленда, чтобы добиться снятия обвинений с Лероя: он все еще считался ее сообщником в подделке документов. Прошло уже почти три года, а его дело все еще пылилось на полке в кабинете судебного следователя. С другой стороны, никто даже не пытался привлечь его к ответственности. Мало кому хотелось скандальной огласки, которая неминуемо последовала бы за судебным разбирательством. А меньше всего самому Эндрю Карнеги. Тем не менее обвинительный акт оставался в силе до сентября 1907 года, когда адвокат Кэсси добился отклонения иска. Наконец-то Лерой смог вздохнуть с облегчением.

8 октября врачи начали вводить ей стрихнин, чтобы поддержать ее жизнь. Два дня спустя священник привел ее к последнему причастию. Эмилю и двум сестрам Кэсси сообщили, что она долго не протянет. Вечером того же дня она впала в беспамятство. Кэсси Чедвик тихо скончалась 10 октября в 10:15. Эмиль прибыл в тюрьму пятнадцатью минутами позже [38].

В свидетельстве о смерти миссис Кэсси Чедвик в качестве официальной причины указана неврастения. В Соединенных Штатах она уже давно не считается медицинским диагнозом. Неврастения как болезнь осталась в прошлом вместе с корсетами и визитными карточками[21].

А придумал и ввел в обиход этот термин доктор Джордж Берд в 1869 году. Как и другие врачи того времени, он полагал, что нервная система использует «нервную энергию» для управления организмом. Неврастения возникает, когда резерв этой энергии истощается. По словам Берда, целый ряд современных достижений, таких как телеграф, паровая энергия, технические науки и «умственная активность женщин», как правило, истощают нервную энергию человека.

Диагностировать неврастению было одновременно просто и сложно: симптомы варьировали от физических недомоганий, таких как головные боли, потеря веса и мышечные спазмы, до психических, таких как депрессия, беспокойство и раздражительность.

Еще больше сбивало с толку то, что мужчины и женщины, очевидно, по-разному переносили эту хворь. У мужчин нервное истощение возникало, когда они закрывались в помещении и погружались в работу или когда загоняли себя в финансовые ловушки. А женщинам, наоборот, ставили такой диагноз, когда они проводили много времени вне дома или слишком нагружали свой мозг. Однако немалая часть людей обладала стойким иммунитетом к подобным недугам. Джули Бек в своей статье «Американит» указывает, что неврастения «была болезнью привилегированных классов – в основном белых жителей северных штатов, протестантов». Со временем врачи перестали диагностировать неврастению. Ее заменили более точные термины, указывающие на конкретные состояния, такие как депрессия, тревожные расстройства, расстройства пищевого поведения и синдром хронической усталости [39].

Что же в таком случае убило Кэсси Чедвик? Газеты того времени писали, что Кэсси «замучилась до смерти» [40], переживая до тех пор, пока от нее ничего другого и не осталось, только переживания. Теперь сложно что-либо предположить, слишком мало симптомов описано. На сама Кэсси наверняка предпочла бы именно такой диагноз. Она бы сияла от счастья, увидев слово «неврастения» на своем свидетельстве о смерти. Расстройство, свойственное богатым и амбициозным. Кэсси умерла, как богатая наследница – собственно так же, как и жила.

Эмиль отвез тело матери в Вудсток, на ее родину. Скромную службу провели в доме одной из сестер. Похоронили Кэсси на местном англиканском кладбище. Службу и похороны бдительно охраняли как священнослужители, так и члены семьи Бигли. Толпы зевак не было, однако заявились несколько репортеров. Сам мэр Вудстока помог выдворить их восвояси [41].