Декабрь 1904 г. – март 1905 г.

Когда Кэсси наконец прибыла в тюрьму, измотанная до мозга костей, камера номер 14 показалась ей раем. Снова в Кливленде, вдали от толпы – даже темные углы камеры уже не пугали ее. Откидная койка, прикрепленная цепью к задней стене, была не хуже кровати с балдахином, а жесткий деревянный вполне замещал кожаный диван. Даже перечень тюремных правил, висевший на стене, мог сойти за произведение искусства.

«Как же все здесь отличается от того, что было в “Томбс”, – размышляла Кэсси в первый вечер. – Там камера казалась мне темной, практически без удобств, здесь же каждая деталь обстановки придает ощущение уюта и вселяет радость жизни, насколько это в принципе возможно в тюрьме» [1].

Однако с наступлением ночи эйфория от возвращения в любимый город улетучилась. На смену ликованию пришли горькие сожаления. По сути, в Кливленд она так и не вернулась. Кливленд означал многочасовые походы по магазинам, рауты в отеле Hollenden и балы в Колониальном клубе. И званые обеды, которые Кэсси устраивала в своем доме, где гости ели из тарелок, украшенных рубинами, и пили из хрустальных бокалов. Переводя взгляд с мрачных серых стен на строгие железные решетки, она не могла избавиться от ощущения, что и стены, и решетки надвигаются на нее. Она оказалась в ловушке, придавленная гнетущими тенями.

Около десяти вечера к ней вызвали врача. Тот диагностировал повышенную нервозность и прописал покой. Но невозможно отдыхать, когда висишь в воздухе, и цепи скрипят при малейшем движении мышц. Минуты медленно перетекали в часы. Было уже глубоко за полночь, а Кэсси все ворочалась под шершавым лоскутным одеялом. О нет, это невыносимо, думала она, нужно выбраться из тюрьмы как можно скорее, чего бы ей это ни стоило [2].

Но на беду Кэсси, количество обвинений в ее адрес только росло. К 14 декабря суд присяжных округа Кайахога вынес три обвинительных заключения за подделку и использование векселей на 250 000, 500 000 и пять миллионов долларов, якобы выданных Карнеги [3]. В тот же день федеральный суд присяжных вынес пять обвинительных заключений: миссис Чедвик обвинялась в пособничестве Беквиту и Спиру в растрате средств Гражданского национального банка. В итоге к середине декабря против Кэсси было выдвинуто восемь обвинительных заключений. Статья за подделку документов позволяла увеличить сумму залога. Прокурор округа Кайахога Харви Килер выдал ордер на ее арест по новым обвинениям [4]. Это означало, что если она выйдет под залог по обвинению в сговоре, ее тут же снова арестуют за подделку документов. Кэсси только и оставалось, что придерживаться прежней стратегии: она утверждала, что может внести залог, когда захочет, но предпочитает оставаться в тюрьме.

* * *

Тем временем стало очевидно, что интерес американской нации к личности Кэсси Чедвик растет неутолимо. В декабре газеты печатали любую информацию о ней, какую только могли раскопать. Прошлое Кэсси перевернули вверх дном. «Раскрыли» даже те периоды ее жизни, о которых не было никаких достоверных сведений. Разные города страны пытались претендовать на нее. Жители Ливенворта, штат Канзас, утверждали, что в 1887 году она содержала там бордель, где облегчала кошельки многих почетных мужей [5]. Жители Гудленда, другого канзасского городка, клялись, что она побывала у них в 1889 году [6]. В Лос-Анджелесе заявили, что промышлявшая там ранее ясновидящая была не кто иная, как Кэсси Чедвик [7].

Бродяги со всего Среднего Запада норовили вписать свои имена в сагу о похождениях миссис Чедвик. Чикагский мошенник С. Джейкобс заявил в тюрьме, что встретил Кэсси в Городе Ветров. Они планировали вместе отправиться в Нью-Йорк и обчистить Уолл-стрит. Только ревность жены Джейкобса помешала им осуществить задуманное [8].

9 декабря в психиатрическую больницу была помещена женщина по имени Нелли Мартин, которая настаивала на том, что она и есть Кэсси Чедвик [9]. А девять дней спустя жительницу Кливленда Минни Борден заперли в городской тюрьме Колумбуса, когда под воздействием морфия она, среди прочего, заявила, что является близкой подругой Кэсси Чедвик [10].

Десятки незнакомцев связывались с Кэсси по почте. Письма со всей страны начали поступать в окружную тюрьму Кайахога, как только ее перевезли туда. Чего только не было в этих посланиях: одни проклинали ее, другие восхваляли. Часть корреспондентов критиковала шерифа Эдвина Барри за особое отношение к миссис Чедвик, в то время как другие осуждали его за слишком суровое обращение с ней. Джону Салливану угрожали физической расправой и даже смертью. Многие предлагали свои юридические услуги. Были и такие, который сгорали от желания приобрести на память какие-нибудь вещи Чедвиков. В письме из Нью-Йорка говорилось: «Мы хотим иметь хоть что-нибудь из дома Чедвиков, пусть даже всего лишь ложку, только бы она была ложкой Кэсси» [11].

Один почитатель прислал ей кроличью лапку с пожеланием «всяческой удачи» [12]. А в середине декабря она получила письмо от незнакомца из Джорджии. «Дорогая Кэсси, – писал южанин, – на случай, если окажешься на мели, прилагаю один доллар» [13]. И действительно, в конверте была долларовая купюра. Некоторые друзья расщедрились на более ценные подарки. Грейс Кэмерон, бывшая оперная певица, ставшая актрисой водевиля, была так любезна, что навестила Кэсси в тюрьме и принесла шесть дюжин роз сорта «Американская красавица». Дамочки пообедали вместе, болтая о моде и последних новостях [14].

Кэсси произвела впечатление и на другую известную личность – Артура Конан Дойла. В 1911 году автор похождений Шерлока Холмса написал краткий беллетризованный рассказ о ее афере – «Дело Чедвик», где пространно цитировал признания Беквита, Ньютона и других фигурантов дела. Кэсси Дойла была «холодна» и отвергала мольбы своих жертв «ледяным» тоном [15].

В декабре филадельфийский клуб Five O’Clock устроил в отеле Bellevue-Stratford ужин «Бешеные деньги». Все гости на вечеринке изображали мошенников из разряда «белых воротничков», а главным среди них был мужчина, игравший Кэсси Чедвик. Этот «Миссис Чедвик» совал всем визитку, выпрашивая аудиенцию у присутствующих миллионеров, и носил с собой запечатанный пакет с надписью «Наследство отца. Очень ценное. Бриллианты, часы, автомобили, пианино и т. д. Не вскрывать ни при каких обстоятельствах. Здесь есть все, но проверять запрещается» [16].

Во второй половине декабря театр водевиля в Толидо наконец вызвался внести за Кэсси залог. Но не просто так, а с условием: она должна выступать на сцене. Руководство театра предложило ей гонорар – 2000 долларов в неделю. Кэсси отказалась [17].

А сколько прозвищ ей надавали! Кэсси Золотой Слиток, Королева Мошенниц, Бриллиантовая Герцогиня, Жонглерша Миллионами, Ценительница Наличных, Человеческий Фактор. Ее звали Загадочной Ведьмой Крупных Финансов и Апостолом Безумных Финансов. А еще Императрицей, Волшебницей, Финансовым Наполеоном, Верховной Жрицей Финансовых Махинаций… [18].

Тем не менее Кэсси все еще оставалась за решеткой. Проведя первую ночь в окружной тюрьме, она проснулась с ощущением, будто родилась заново. В конце концов, некоторые вещи не меняются. Она позвала журналистов – их тотчас привели. Она заказала завтрак – не тюремный, а еду и кофе из отеля в центре города – и его доставили. Покончив с завтраком, Кэсси углубилась в чтение газет. После шумихи последних двух дней она наслаждалась тишиной и спокойствием.

«Я чувствую себя здесь в полной безопасности», – сказала она надзирательнице.

Как-то раз Кэсси расслаблено полулежала на кушетке в комнате отдыха женского отделения. Конечно, она не чувствовала себя как дома – даже закрыв глаза, она слышала голоса других женщин, – но это было терпимо. Пока что.

По каменному полу застучали тяжелые шаги: кто-то приближался к ней. Кэсси даже не подняла головы с подушек. В тюрьме приходится учиться не обращать внимания на других людей.

– Как поживаете, миссис Девер? – раздался рядом звонкий женский голос. Знакомый голос.

Вздрогнув, Кэсси открыла глаза. Перед ней стояли трое: шериф Эдвин Барри, Флора Киссинджер и ее невестка Лора Киссинджер. Она мгновенно узнала этих женщин: обе работали в тюрьме штата Огайо, когда она там отбывала срок.

Кэсси закрыла лицо руками и отвернулась. Но слишком поздно: лица посетительниц говорили, что они узнали ее, даже спустя 11 лет.

– Я не желаю видеть этих женщин, – пробормотала Кэсси, не отнимая ладоней от лица [19].

Посетительницы не стали настаивать и тут же ушли. Вскоре их шаги затихли вдалеке. Она снова осталась одна. Слишком поздно, слишком поздно. Все слишком поздно.

Чарльз Беквит не смог бы сосчитать, сколько раз за последние годы приезжал в Кливленд, чтобы повидаться с миссис Чедвик. Обычно они общались в гостиной с полированным паркетом, сидя на бархатных подушках, окруженные холстами и скульптурами. Сегодня пол был каменный, а стены стальные.

Утро выдалось крайне тяжелое. Беквит провел несколько часов перед присяжными, вынужденный погрузиться в неприятные воспоминания. Суд тщательно рассматривал каждую позорную подробность последних трех лет. Теперь он чувствовал, что имеет право на некоторые ответы.

Вслед за шерифом Барри Беквит поднялся по тюремной лестнице под руку с женой. Вот они ступили на каменный пол женского отделения: впереди открылся пустой коридор. Он вспомнил, как 30 лет назад приезжал сюда с Эллен в рамках обзорной экскурсии по Кливленду. Забавно. Он и представить не мог, что когда-либо сюда вернется.

Едва завернув за угол, супруги Беквиты заметили ее: она сильно изменилась, похудела, но это точно была миссис Чедвик. Странно было видеть ее без шелков и кружев. Зато большие карие глаза оставались такими же пронзительными и загадочными, какими были всегда.

Беквит холодно поздоровался. Эта женщина уничтожила его, выставила посмешищем перед всей страной. Если все, что говорили его друзья, было правдой, то она охотилась на него, как волк на ягненка. Если то, что они говорили, было правдой…

Губы Кэсси изогнулись в улыбке. Беквит поймал себя на том, что улыбается в ответ и пожимает ей руку, как старому другу.

– Что ж, из-за вас мы попали в ужасное положение, – начал он и сразу умолк. «Ужасное» – слишком мягко сказано, учитывая, что в таком положении они живут уже год. Он ожидал, что ответит Кэсси, но она не проронила ни слова. – Похоже, вам пора рассказать все, что вы знаете.

Кэсси по-прежнему молча смотрела на него взглядом сфинкса. Он снова попытался ее разговорить:

– Вы погубили меня.

Молчание. Наверное, его слова разозлили ее, подумал Беквит и поспешил добавить:

– Но даже сейчас я не уверен, что вы действительно мошенница. Вы же знаете, я был с вами до последнего доллара. И, и… Я действительно думаю, что пришло время рассказать все, что вам известно.

Напряженная тишина повисла в комнате, давя на стальные стены. Беквит ждал, помня, что миссис Чедвик всегда была из тех женщин, которые любят держать мир в напряжении. Но так ничего и не дождавшись, попробовал зайти с другой стороны.

– Почему у вас так много юристов? Вы знаете, мне всегда не нравилась ваша склонность так часто менять адвокатов. Почему бы вам не нанять одного адвоката и не довериться ему?

– У меня есть на то причины, – наконец ответила Кэсси.

Ободренный, Беквит тут же продолжил:

– Вы не получали известий от судьи Олкотта в последнее время?

– С тех пор, как уехала из Нью-Йорка – нет, – последовал ответ.

– Он не передумал?

– Нет. Остался при своем мнении [20].

На этом разговор и закончился. Даже если бы он стал умолять, она ничего нового ему бы не сказала. Но Беквиту уже до смерти надоело выпрашивать что-либо у Кэсси Чедвик.

В тот вечер ее камеру наполнил сладкий цветочный аромат. Цветы прислал обходительный Том Портер [21].

Тюрьма – мерзкое место само по себе, но шериф Барри, по мнению Кэсси, делал ее пребывание здесь совсем уж отвратительным. В первые недели заключения он постоянно изводил ее тем, что сплетничал о ней с журналистами, называя ее «тщеславной» и уверяя всех, что «она сама себя убедила в правдивости половины тех басен, которые сочиняла о себе» [22].

Кэсси была в ярости. Она еще даже не предстала перед судом, а состав присяжных уже заражен дикими историями, ходившими о ней. Однажды утром, прочитав в газетах очередные высказывания Барри, Кэсси из своей камеры обругала его. В тот же день в отместку шериф натравил на нее толпу репортеров, пока она отдыхала в комнате надзирательницы. Шериф заявил газетчикам: «Она, кажется, считает себя принцессой, которая соизволила почтить нашу Бастилию своим недолгим присутствием… Но ей предстоит скорое разочарование» [23].

Мало того, Барри начал ограничивать количество ее посетителей, даже Эмилю и Фреде разрешил приходить только в часы посещения. Маршалу Чандлеру это не понравилось. В день оглашения обвинения они серьезно поспорили. Чандлер был недоволен тем, что Барри позволил Джею Доули, новому адвокату миссис Чедвик, встретиться с ней без его, маршала, разрешения, а Эмилю и Фреде запретил приходить и уходить, когда им заблагорассудится.

Барри вскипел. Чандлер не имел права его попрекать. Он не мог не пустить к миссис Чедвик ее адвоката, в отличие от Эмиля и Фреды. И не важно, что приказ о ее заключении подписан федеральными властями. Эта женщина сидит в его тюрьме, и он будет охранять ее так, как сочтет нужным [24].

В тот же день Эмилю в очередной раз отказали в свидании с матерью, и он попросил Барри передать ей записку.

– Конечно, – ответил Барри.

Эмиль сел, написал сообщение на листке бумаги и протянул его шерифу. Барри немедленно развернул записку и прочитал: «Дорогая мама. Шериф Барри снова вредничает, Эмиль».

– Что?! – заорал Барри [25].

Газета отправилась в мусорную корзину, а Эмиль ушел не солоно хлебавший.

18 декабря Лерой и его дочь Мэри Чедвик купили билеты на пароход «Претория», который отправлялся из Парижа в Нью-Йорк. К своему ужасу, Лерой обнаружил, что у него не хватит денег на два билета первым классом. Он пытался убедить Мэри путешествовать в каюте первого класса, но безуспешно: дочь не оставила его страдать в одиночестве. И вот впервые в жизни Лерой Чедвик поднялся на борт парохода как пассажир второго класса. Билеты обошлись ему в 57 долларов каждый плюс попранное достоинство.

Последние недели выдались долгими и трудными. Ему пришлось бесконечно краснеть от стыда. Отвечая на расспросы репортеров, Лерой уверял, что ничего не знал о Карнеги, о махинациях Кэсси с векселями – вообще ничего. Один из самых старых друзей предал его. Кредиторы преследовали его по всей Европе, требуя немедленно выплатить долги. Какой абсурд! Если они читали газеты, то должны были знать, что ему нечем платить. Они с Мэри были вынуждены телеграфировать друзьям, чтобы занять у них денег. А теперь еще второй класс!

Доктор Чедвик превратился в комок нервов: в каждом приближающемся человеке видел угрозу, в каждом слове – издевку. Он пугался даже собственной тени. Один репортер спросил его, не думает ли он, что ему тоже предъявят обвинение. Ему – обвинение? Как преступнику?!

Добравшись до каюты под номером 171, Лерой остановился в дверях. Как и во всех помещениях нижней палубы, здесь не было иллюминаторов. Ожидаемо, но все равно неприятно. В тесном пространстве, всего два на два с половиной шага, даже нормальная кровать не помещалась. Вместо этого из стены торчали две узкие койки, одна над другой. Всю оставшуюся площадь занимала маленькая кушетка. Вряд ли каюта Мэри была просторнее. Лерой решил, что будет проводить на палубе как можно больше времени [26].

Четыре дня спустя, пока «Претория», пыхтя трубами, пересекала океан, округ Кайахога предъявил доктору Лерою Чедвику и его жене общее обвинение в подделке документов [27].

Удар следовал за ударом. Кэсси не предполагала, что ее мужа тоже привлекут к ответственности. Лерой был так далеко. Если бы только она могла поговорить с ним, как-то успокоить. Она знала, что сумела бы вернуть его доверие, если бы только встретилась с ним лицом к лицу. Оставшись наедине с мужчиной, она могла заставить его видеть реальность в ином свете.

А реальность, о которой писали в газетах и обвинительных актах, была такова: Кэсси Чедвик подделала подпись Эндрю Карнеги в нескольких документах, использовала их для получения займов и вступила в сговор с двумя банкирами с целью нецелевого использования средств их банка. Но что, если посмотреть на эти факты под другим углом? Да, все эти деяния были совершены, и совершены Кэсси Чедвик. Но что, если она все же не виновна? Что, если преступления были совершены в припадке безумия?

Когда-то эта версия отлично сработала. Вот Джей Доули и подумал, а не спасет ли она его клиентку и в этот раз. В конце декабря Кэсси обследовали два судебных психиатра. Как будто прошлое вернулось или настоящее поехало обратно по тем же рельсам. Смешно было даже предположить, что она совершила половину того, что совершила, будучи не в своем уме. Однако жители Вудстока купились на подобную глупость 25 лет назад. Ладно, решила Кэсси, она согласна побыть сумасшедшей, если это поможет выбраться из тюрьмы.

А потом вышла статья.

Доктор Аллан Маклейн Гамильтон, внук отца-основателя Александра Гамильтона, о безумии знал все – понимал его суть, форму и структуру. Как психиатр-эксперт, он изучал разные виды помешательства на протяжении десятилетий, писал научные статьи, читал лекции и практиковал в приютах, тюрьмах и богадельнях на печально известном острове Блэквелл в Нью-Йорке. С ним консультировались по делам двух убийц президентов – Шарля Гито и Леона Чолгоша. Если кто-то и мог понять мышление преступника, так это доктор Гамильтон.

В декабре того же года он согласился дать заключение, на основании которого суд постановит, вменяема ли Кэсси Чедвик или же нет. Доктор Гамильтон ставил диагноз с помощью фотографий предполагаемого больного. Для того, чтобы оценить состояние психики Кэсси Чедвик, ему достаточно было изучить разрез глаз, изгиб носа и линию подбородка [28].

Дело в том, что он использовал метод анализа, разработанный Чезаре Ломброзо, одним из ведущих психиатров того времени. Ломброзо предположил, что лица преступников часто выдают их склонность к нарушению закона и тщательно изучал «признаки дегенерации» – физические особенности, которые, по его мнению, коррелировали с преступной деятельностью.

Когда дело касалось женщин, Ломброзо брался за него с особым рвением. По его мнению, женщины – впрочем, как и преступники в целом – отставали от мужчин в эволюционном развитии. Ломброзо много писал об этом и даже составил список черт, присущих женщинам-преступницам: асимметрия лица, волчья пасть (иначе говоря, расщепление нёба), родимые пятна, низкий голос, темные глаза, косоглазие, темные волосы, густые волосы, избыток волос, «огромная нижняя челюсть» [29].

Вооружившись характеристиками Ломброзо, доктор Гамильтон приступил к анализу фотографий Кэсси. Ответ, как он потом объяснил, крылся в ее глазах. Он обнаружил «нарушения в работе» глазных мышц Кэсси. Этот дефект на фоне сросшихся бровей придавал ей «своеобразное застенчивое выражение, которое довольно часто встречается у невротиков и в некотором смысле способствует успешному притворству». К тому же левое веко и бровь Кэсси располагались ниже, чем правое, – а лицевая асимметрия была характерным признаком «дегенерации».

Другие признаки также присутствовали, например квадратная челюсть, которая выдавала «решительность и целеустремленность». В целом это было «жесткое» лицо с бегающим взглядом – физиономия «инстинктивной» злодейки. Кэсси не была сумасшедшей, а только прирожденной преступницей. То есть нарушать закон для нее было естественно.

Причем ее случай оказался уникальным. Доктор Гамильтон отметил, что женщины, как правило, совершают преступления ради семьи. Ради сохранения домашнего очага они готовы на все, даже на злодейство. Эта идея также принадлежала Ломброзо, который писал, что «для женщины любые лишние траты в домашнем хозяйстве так же ужасны, как потеря крупной суммы или угроза коммерческого провала для мужчины». Мужчины могут убить в пылу делового спора. А их жены, по мнению Ломброзо и Гамильтона, пойдут на убийство, лишь бы вписаться в бюджет. Даже уголовницы были преданы своим близким.

Кэсси, однако, выходила за рамки этой классификации. Как написал в своем заключении Гамильтон, «она была “самым мужским мужчиной”, судя по масштабу совершенной ею аферы и агрессивным методам мошенничества». Кэсси старалась не ради семьи и дома – она управляла целой империей.

Оценивая Кэсси Чедвик, Гамильтон неоднократно переходил от анализа к восхищению. Будучи американцем, он не мог не оценить упорство, с которым эта женщина пробивала себе дорогу в жизнь. Несмотря на то, что она выросла в семье простого фермера, она сумела занять место в высшем обществе Кливленда и обойти сложные банковские правила. Несмотря на «неполноценность из-за физического уродства», она внушала доверие как банкирам, так и бизнесменам. Кэсси добивалась богатства зубами и когтями – но добыча ускользнула от нее. Других легендарных богачей того времени, таких как Корнелиус Вандербильт, Джон Д. Рокфеллер и даже сам Эндрю Карнеги, восхваляли за то, что они пробились из самых низов. Доктор Гамильтон теперь мог назвать, по крайней мере, еще одного известного всей стране охотника за капиталом – вернее, охотницу. Неудивительно, что Кэсси Чедвик он охарактеризовал как «невероятно уверенную в себе женщину», «изворотливую», проявившую «тончайший интеллект» [30].

Выводы Гамильтона опубликовали газеты всей страны под заголовками вроде «Миссис Чедвик в здравом уме» [31] и «Миссис Чедвик признана вменяемой» [32]. А доктор Гамильтон продолжил изучение подобных ей личностей: занялся основательницей «Христианской науки» Мэри Бейкер Эдди (признана вменяемой) и миллионером-убийцей Гарри Тоу (признан невменяемым). В 1910 году он написал биографию своего знаменитого деда.

А Кэсси и команда ее защитников отказались от версии помешательства и двинулись дальше.

«Претория» причалила в нью-йоркском порту в последний день уходящего года. Сидя в своей жалкой каюте в ожидании объявления, когда пассажирам второго класса будет позволено сойти на берег, Лерой думал о том, что хотел бы забыть весь 1904 год и никогда больше не вспоминать. Впрочем, грядущий 1905-й тоже ничего хорошего не предвещал. Ближайшие несколько месяцев окутывал туман безжалостной неопределенности. Куда он пойдет, когда доберется до Кливленда? Позволят ли ему жить в собственном доме? Сможет ли он когда-либо восстановить доброе имя Чедвиков? Неужели он обречен до конца своих дней путешествовать вторым классом?

В дверь каюты постучали. Лерой удивился, увидев на пороге поверенного Уинслоу Фэя. И еще больше удивился, когда следом вошел шериф Эдвин Барри. Лерой знал Барри много лет и считал своим другом. Но когда Барри приказал Фэю выйти из каюты, его пронзило нехорошее предчувствие.

Шериф Барри опустился на кушетку.

* * *

– Мы поедем вместе, как два джентльмена, два старых приятеля, – объявил поверенному Барри, выходя из каюты. – Доктор не арестован и даже не под наблюдением.

Но Лерой не чувствовал себя джентльменом. Он был потрясен. Ему предъявлено обвинение! Ему, Чедвику.

«Я непричастен к преступлениям, в которых меня обвиняют, и горжусь всеми 35 годами [sic], что прожил в Кливленде», – позже сказал он журналистам.

Лерой надеялся, что этого заявления будет достаточно, но они продолжали давить, подкалывать, требовать крови. Знал ли он, что его жена на самом деле – печально известная мадам Девер?

«О нет, это невозможно. Но даже если это правда, я никогда не подозревал об этом и не могу в это поверить! – ответил он, а потом принялся рассуждать: – Вы спрашиваете, интересовался ли я ее прошлым? Войдите в мое положение на тот момент. Я остался вдовцом, у меня на руках была сестра-инвалид, старушка-мать, которая лежала в постели с переломом ноги, и восьмилетняя дочь-сирота. Разве удивительно, что я был рад познакомиться с кем-то, кто проявил интерес к моему домашнему хозяйству и мог привести его в порядок?»

В том же интервью Лерой сказал:

«Если все, что пишут газеты, правда, то я нищий без цента в кармане. Вы видели мой прекрасный дом в Кливленде и знаете, как я жил. А теперь посмотрите, как я возвращаюсь на родину – вторым классом. Я, который всегда путешествовал на лучших кораблях и занимал лучшие каюты. Но если все, что говорят о моей жене, правда, то теперь я бездомный нищий. Ах, в моем возрасте оказаться в таком положении – просто ужасно…» [33].

Мэри отослали к родственникам во Флориду. В тот вечер Лерой и Барри сели в поезд до Кливленда. Всю дорогу Лероя одолевали тревожные мысли. Впереди, там, куда мчался поезд, его не ждало ничего, кроме новых потрясений.

По прибытии в Кливленд доктора доставили в окружную тюрьму, где зарегистрировали как «человека, который подозревается в преступной деятельности». Вирджил Клайн и Джей Доули внесли за него залог. Уже через несколько часов Лероя отпустили.

И он тотчас направился в женское отделение.

Лерой появился в коридоре, бледный как призрак, с беспокойным взглядом. Кэсси уже несколько дней размышляла над тем, что скажет мужу при встрече, но стоило ей увидеть его, как все заранее подобранные слова улетучились. Мистер и миссис Чедвики обнялись, и его хрупкое тело содрогнулось в ее объятиях. Некоторое время они плакали вместе. Но постепенно объятия ослабли, а затем и вовсе разорвались.

Супруги сели там же в коридоре лицом друг к другу. Лерой жаждал объяснений, а Кэсси не терпелось их предоставить. Она уже придумала, как выставить события последних месяцев в более мягком свете.

– Не верь тем россказням, которые печатают обо мне газеты, – взмолилась она. – Все это вранье, от начала до конца. Я не сделала ничего плохого. Поверь мне. Доверься мне. Скоро все уладится и станет ясно, что я не виновата ни в чем из того, в чем меня укоряет общественность. Разве я стала бы тебя обманывать? Я говорю правду, а правда в том, что все эти сообщения в газетах – ложь. Ложь!

– Очень надеюсь на это, – ответил Лерой. – Я доверял тебе, и мне трудно думать, что обманулся. У меня в голове такая путаница! Я потрясен, так потрясен, что уже ничего не понимаю. Мне нужно время подумать. Я не говорю, что больше не буду верить тебе. Просто дай мне время собраться с мыслями… С тех пор как в Париже до меня дошли известия о том, что здесь произошло, я постоянно на нервах. Моя жизнь стала невыносимой. Меня преследовали и травили до тех пор, пока я не растерялся окончательно. Я тебе не судья и могу только надеяться, что в итоге все будет так, как ты говоришь [34].

Затем они еще какое-то время общались с адвокатом Доули. Когда Лерой наконец поднялся, чтобы уйти, Кэсси снова обняла его, прижалась всем телом.

– Пожалуйста, верь мне, – умоляла она, буквально вцепившись в него. Ей нужно было знать в точности, что он ей доверяет. Обычно у нее было достаточно времени, чтобы обработать человека. В тюрьме пришлось обходиться короткими встречами.

На глаза Лероя навернулись слезы.

– Я верю тебе, – сказал он, – и буду верить, пока следствие не докажет, что ты действительно виновна.

Однако вскоре Кэсси выяснила, что не она одна нашептывала Лерою всякое разное… Большинство его друзей, по-видимому, уже записали ее в отъявленные злодейки. Они распускали слухи, будто она соблазнила Лероя, чтобы завладеть его деньгами, а затем разорила его. Что она растратила состояние Чедвиков, включая то, что бедняжка Мэри унаследовала от покойной матери.

Кэсси кипела от возмущения.

«Доктор лишился из-за меня состояния? – горько усмехалась она из-за решетки. – Это полный абсурд. Во-первых, у него никогда не было состояния, которого он мог бы лишиться, а во-вторых, он ни разу не терял ни единого пенни в результате моих финансовых операций».

Предположение о том, что она якобы растратила наследство Мэри, Кэсси назвала «чепухой». Только Лерой и один из его братьев имели доступ к деньгам девочки как ее опекуны. Кроме того, заявила Кэсси, «я дала ей гораздо больше, чем она унаследовала от родной матери».

«Тут некоторые намекают, будто я ввела в заблуждение доктора Чедвика, – продолжала она. – Это полное вранье. Мы с ним три года были близки до того, как поженились. Долго вращались в одной компании. Так вот, если он за это время так и не выяснил, кто я такая, разве это моя вина? Виновата ли я, если он не знал, на ком женится?» [36].

Несколько дней спустя следователи отдела по делам о банкротстве собрались в одном кабинете, сгорая от нетерпения. Весь декабрь они рылись в вещах Кэсси, конфискуя все, что только могли. Они с самого начала обратили внимание на таинственные передачи, скрыть которые так старалась Кэсси. И чемодан, который Кэсси тайком пронесла мимо Тома Портера, и саквояж, который Эмиль привез из Кливленда в Нью-Йорк, были с большим трудом обнаружены и доставлены куда надо.

Первым делом следователи сгрудились вокруг саквояжа, преисполненные надежды: быть может, они наконец найдут что-то ценное. Раз миссис Чедвик приложила столько усилий, чтобы заполучить вещь, лежащую внутри, должно быть, та была ей крайне необходима. Несомненно, это что-то очень ценное.

Саквояж расстегнули и открыли. Внутри лежал пакет. Его тут же распечатали. В нем оказались бумаги. А еще драгоценности.

Надежды судейских чиновников взлетели до небес. И так же стремительно рухнули оттуда: на поверку выяснилось, что камни – безвкусные дешевые безделушки, да и бумаги не имели никакой ценности. И снова богатство миссис Чедвик ускользнуло из их рук.

Не откладывая, взялись за чемодан. В нем лежало несколько платьев и ювелирные украшения. Общая стоимость всех найденных вещей не превышала 4000–5000 долларов [36]. И это при том, что их хозяйка задолжала кредиторам сотни тысяч.

Кэсси испытала настоящий шок, когда услышала, что Эндрю Карнеги собирается выплатить потерянные деньги вкладчикам Гражданского национального банка Оберлина. Ведь именно это так долго обещала сделать она.

Беквит, напротив, приветствовал новость. «Я так рад», – вздохнул он [37]. В те дни у него было мало причин для радости. Он не выходил из своего дома на Плезант-стрит. В конце декабря он внезапно заболел [38]. Жители Оберлина шептались, что в дом Беквитов недавно доставили бутылку с карболовой кислотой – сильным антисептиком. Причем старый банкир еще летом дорого застраховал свою жизнь. Наверняка хитрец сам наложил на себя руки.

Однако сплетников постигло разочарование. Беквит чудом избежал смерти – но далеко не убежал. Весь январь он оставался в постели, слабый и больной. От бывшего банкира осталась только сморщенная оболочка. Он не мог думать ни о чем кроме провала: он разорил банк, обворовал вкладчиков, потерял собственные сбережения. Муки совести преследовали его днем и ночью [39]. Беквит перестал есть и сделался настолько слаб, что с трудом двигался. Казалось, его могло сдуть даже сквозняком – таким легким он стал. Один только язык был настолько тяжелым, что еле ворочался.

Призраки прошедшего года повсюду преследовали его: скрип ручки, выводящей его имя на чеках миссис Чедвик, мерный стук поезда в Кливленд и обратно, его собственный жалобный голос в гостиной Чедвиков. Насмешливое молчание телефона, перед которым он часами сидел, ожидая новостей о трастовом соглашении. Вязкий, едкий страх с каждым месяцем все сильнее скручивал его внутренности, пока не скрутил окончательно и бесповоротно.

Исторический вяз на Мейн-стрит стоял совершенно голый. Проведя два дня без сознания, 5 февраля в 22:45 Беквит умер [40].

Новость обрушилась на Кэсси, как удар тарана. Услышав о смерти Беквита, она тут же ушла в свою камеру. Беквита больше нет! После всего, через что они вместе прошли, – всего, через что она заставила его пройти, – в это было невозможно поверить. Казалось, если она сейчас сядет на поезд до Оберлина, то найдет его там, в банке: он по-прежнему будет сидеть за своим письменным столом и докучать ей вопросами о трасте…

А ведь в его смерти обвинят ее. Неважно, что Беквит был уже старым и немощным. Неважно, что он намеревался разбогатеть за ее счет, то есть использовать ее так же, как она использовала его. Неважно, что ее здоровье тоже подкошено. Люди буду жалеть беднягу Беквита, а ее, Кэсси Чедвик, называть убийцей. Ну вот, они уже тут как тут!

В тот день ее камеру наводнили посетители, засыпая вопросами, требуя ответов. Кэсси даже не встала с койки, так и осталась лежать, натянув на голову одеяло.

– Скажите, вам жаль беднягу Беквита? – кто-то спросил.

– Нет, – ответила Кэсси.

– А его семью?

– Нет [41]!

Она велела всем убираться вон. К счастью, они послушались.

* * *

Разбирательство по делу о неплатежеспособности Кэсси Чедвик продолжалось весь январь. Допрашивали членов ее семьи и прислугу. Однако все попытки найти хоть какие-то ценности ничего не дали. К февралю расследование зашло в тупик. Большинство людей, имевших отношение к этому делу, были уверены, что часть своих драгоценностей Кэсси все же припрятала. С трудом верилось, что знаменитый Джей Доули взялся за ее дело бесплатно, на общественных началах. Поскольку финансы миссис Чедвик по-прежнему были в безнадежно запутанном состоянии, отдел по делам о банкротстве наконец обратился к ней самой – пусть уже разрубит этот узел. Слушанье назначили на 24 февраля.

Кэсси вошла в переполненный зал суда. Каждый из собравшихся здесь джентльменов хотел получить свою долю. Луис Гроссман, адвокат ее кредиторов, жаждал денег. Судья Ремингтон и остальные представители властей жаждали информации, которую они могли бы использовать против нее на судебном процессе в следующем месяце. Репортеры жаждали зрелища, чтобы рассказать о нем в завтрашних газетах.

Кэсси заняла место на трибуне свидетелей. Обвинители уготовили ей тысячи ловушек. Тысячи возможностей попасть в западню. Но она и Доули разработали стратегию защиты.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь следствию и своим кредиторам, – заявила она. – Не хочу показаться невежливой или безответственной, но вы не должны забывать о моих личных обстоятельствах [42].

Гроссман начал с простого вопроса: может ли она назвать свое имя и фамилию?

Кэсси улыбнулась. К сожалению, нет. Ответ может свидетельствовать против нее, поэтому она воспользуется своим правом молчать в соответствии с Пятой поправкой к Конституции США.

Гроссман уставился на нее в недоумении. Миссис Чедвик не поняла: он не просит сообщить что-либо компрометирующее. Ему просто нужно, чтобы она подтвердила для протокола, что ее зовут Кэсси Л. Чедвик.

Она снова отказалась отвечать, сославшись на Пятую поправку. Гроссман был обескуражен. Как это она не может назвать свое имя? Она должна. Ссылаться на Пятую в столь рутинном вопросе совершенно нелепо.

Сохраняя робкий, почти смущенный вид, Кэсси отказалась подчиниться. В конце концов в протоколе зафиксировали, что правительство допрашивает официально неустановленное лицо по делу о банкротстве Кэсси Л. Чедвик, и допрос продолжился.

Вопросы следовали один за другим, Гроссман сыпал именами и цифрами. А Кэсси снова и снова взывала к Пятой поправке, сохраняя милую безмятежность в голосе и на лице.

Присутствующие заволновались. Судья Ремингтон прочитал свидетельнице целую лекцию о Пятой поправке к Конституции: что она влечет за собой и почему может рассматриваться как неуважение к суду. Как будто она этого не знала! Кэсси с преувеличенным вниманием выслушала его монотонные бормотание – и продолжила пользоваться своим правом, лучезарно улыбаясь.

Ремингтон повернулся к Доули.

– Это вы ей насоветовали?

Доули в это время смотрел в окно, придирчиво изучая крышу соседнего офисного здания. Так и ответил, не глядя на судью:

– Я отказываюсь отвечать. Защитник способен сам о себе позаботиться. Я не обязан раскрывать кому бы то ни было, даже суду, суть моих профессиональных советов своему клиенту [43].

Чем дольше затягивалось разбирательство, тем больше нервничали Ремингтон и Гроссман. Казалось, еще немного, и обоих хватит апоплексический удар. Судья Ремингтон попеременно то уговаривал свидетельницу, то угрожал ей. Колкости Доули становились все более злобными, а пренебрежение судебными правилами – все более наглым. Не вставая со своего места в другой стороне зала, он громко предупреждал Кэсси не отвечать на вопросы. Отбивая одну из нападок Ремингтона, адвокат посоветовал ему посадить миссис Чедвик в тюрьму за неуважение к суду – просто чтобы избавиться от нее. Вскоре Ремингтон начал угрожать уже не только Кэсси, но и ее защитнику – что призовет их обоих к ответственности за неуважение к суду.

Кэсси невинно наблюдала за происходящим со свидетельской трибуны. Их план сработал. Правительство не получило ни крупицы дополнительной информации. Ни один цент не перепал ее ненасытным кредиторам. А еще страна узнала, кто в действительности контролирует ситуацию.

Обвинители не добились от миссис Чедвик ничего, кроме головной боли. В конце концов судья Ремингтон прекратил собственные мучения, постановив, что опросит ее в следующий раз – 13 марта, после суда.

Итак, что надеть на заседание суда? Назначенный день приближался, и Кэсси лихорадочно перебирала варианты. Дома у нее было множество роскошных платьев и мехов, купленных по своему усмотрению и вкусу. Если бы только она могла оказаться сейчас перед своим гардеробом, то наверняка выбрала бы идеальный наряд для оправдательного приговора.

Кэсси уже не раз и не два посылала Фреду за платьями. Но та была сиделкой, а не горничной, и частенько приносила совсем не то, что было нужно. Хуже того, одно из меховых манто, которое намеревалась надеть Кэсси, конфисковал таможенный инспектор, заподозрив, что оно ввезено в страну контрабандой.

При мысли о судебном процессе Кэсси неизменно пробирала нервная дрожь. То еще будет зрелище! Зал суда уже подготовили, даже комнату присяжных отдали под дополнительный гардероб – ожидался небывалый наплыв зевак. И все взгляды будут прикованы к ней.

«Конечно, я немного нервничаю, – призналась Кэсси репортеру за два дня до начала судебного процесса. – А кто бы не нервничал? Вы не представляете, что значит быть в центре такого большого судебного процесса. Но хуже всего – бесстыдное любопытство зрителей, набившихся в зал суда… Эти вытянутые шеи, перекрученные тела – лишь бы поглазеть на меня, несчастную женщину. Неприятная картина. Вы не представляете, как это отвлекает!»

Однако это не означало, что она волнуется за свою судьбу. Ни в малейшей степени.

«Сомневаюсь ли я в исходе разбирательства? – вслух размышляла она, отвечая на вопрос. – Я бы сказала, что нет. Я точно так же уверена в своей правоте, как и в самом начале. И нисколько не беспокоюсь о приговоре» [44].

Если бы вы захотели посмотреть судебный процесс по делу Чедвик, вам пришлось бы встать очень рано. А также одеться в соответствии с ожидаемым снегопадом, как это сделали сотни жителей Кливленда. Если вы женщина, вы могли бы закутаться в плотную шерстяную накидку, чтобы не продуло. Если мужчина, подошло бы пальто. Защитившись таким образом от непогоды, вы бы добрались до федерального здания к восьми утра. Ну а там могли бы затесаться в толпу, прячась от пронизывающего ветра.

Внутри здания вас ждало бы первое препятствие. Лифты поднимались только до пятого этажа, никак не выше, а суд над миссис Чедвик проходил на шестом. Чертыхаясь от досады, вы бы бросились к узкой лестнице – и столкнулись бы с охранниками, предусмотрительно выставленными маршалом Чандлером.

Обладая дюжей смекалкой и твердой решимостью, вы, возможно, преодолели бы первую линию препятствий и кинулись вверх по лестнице. А там встретили бы еще больше охранников. Когда они вели бы вас вниз по ступенькам, вы, возможно, оглянулись бы в надежде сбежать и проскочить. И увидели бы, что дверь в зал суда заслонила собой третья шеренга стражников. Маршал Чандлер перехитрил вас [45].

Утром 6 марта здание федерального суда в Кливленде окружила «почти буйствующая» толпа желающих попасть внутрь. Тройная линия защиты, выставленная Чандлером, не осталась без дела, поскольку «в течение нескольких часов людское море атаковало бесстрашных охранников» [46]. Даже когда судебный процесс начался, человек сто все еще грудились у подножия лестницы и оставались там в течение всего первого дня разбирательства. Когда суд прервался на обед, зеваки, в основном мужчины, тоже разошлись перекусить, но затем вернулись на пост.

Не считая парочки самых отчаянных, прорвавшихся за первую линию часовых, система Чандлера сработала на славу. В зале суда, как в эпицентре урагана, было тихо и спокойно, несмотря на шум толпы, окружавшей само здание.

В зал, где заседал судья Тайлер, было допущено в общей сложности 150 человек. Не осталось ни одного свободного места. Репортер газеты Plain Dealer подчеркнул, что большинство собравшихся присутствовали здесь по делу: это были юристы, судебные служащие, будущие присяжные заседатели. Зрителями были в основном женщины. Но все без исключения, неважно, мужчины или женщины, пришедшие по делу или из любопытства, жаждали увидеть двоих человек.

Теперь Кэсси уже знала, как следует входить в зал суда. Нужно показать свою силу. Что бы ни случилось, нельзя терять самообладание. Так она сказала себе в то утро, подставив лицо колючему студеному воздуху, когда тюремная карета подъезжала к зданию федерального суда. Последние семь лет Кэсси провела, дурача хитрых юристов и прозорливых банкиров. Теперь же она нацелилась на присяжных.

От вида бурлящей толпы у кого хочешь поджилки затрясутся. Но Кэсси была готова к такому повороту событий. Она опустила вуаль со шляпки на лицо, и толпа растворилась в дымке. Не исчезла полностью, но стала почти невидима за плотной завесой.

После долгих раздумий о том, что надеть, Кэсси остановила свой выбор на черно-белой гамме, достаточно сдержанной для суда, но вместе с тем достаточно роскошной для наследницы Карнеги. Черное бархатное платье выглядывало из-под черного бархатного жакета с белой отделкой – от модных белых оборок внизу до изящной белой вышивки вдоль бортов, – а из рукавов пальто выглядывали белые манжеты, украшенные черной тесьмой. Это был стильный и роскошный наряд. То, что она провела последние четыре месяца в тюрьме, вовсе не означало, что она должна была плохо выглядеть.

Приблизившись к залу суда, Кэсси неохотно подняла вуаль и снова накинула на черную бархатную шляпку. Рядом стоял помощник шерифа Сэмпселл. Было бы так просто взять его под локоть и опереться на его крепкое плечо, чтобы успокоить нервы. Но Кливленд должен был видеть, что миссис Чедвик не боится никого: ни Дж. Дж. Салливана за горой обвинительных актов, ни судью Тайлера в мрачной черной мантии, ни репортеров с их вспышками. Кэсси вошла в зал суда твердым шагом.

Толпа всколыхнулась, зашелестела и расступилась, пропуская ее. А затем снова сомкнулась за ее спиной, загалдев еще громче. Но Кэсси сохраняла безразличное выражение лица, не обращая внимания на буравящие ее взгляды.

В центре зала, прямо за столом ее адвокатов, стоял длинный стол – место для подсудимых. Кэсси устроилась за ним, шурша складками платья, подперла подбородок руками и огляделась [47].

Доули уже был здесь, вместе с Квигли и судьей Фрэнсисом Вингом. Еще в декабре Винг был судьей по делу Кэсси, а в марте вышел из-за кафедры и присоединился к команде ее защитников. Салливан и еще два государственных обвинителя сидели за столом обвинения. В передней части зала возвышалось место судьи. Неподалеку расположились две медсестры: им было поручено оказать помощь обвиняемой, если потребуется. А вот белоснежной головы и невысокой фигуры Эндрю Карнеги нигде не было видно. Что, если он так и не явится? Лучше это для ее дела или хуже? Трудно сказать.

Пять минут спустя судья Тайлер занял свое место на кафедре. Его голос наполнил зал.

– Слушание дела «Соединенные Штаты против Кэсси Л. Чедвик» объявляется открытым. Готова ли сторона обвинения приступить к разбирательству?

– Мы готовы, ваша честь, – ответил Салливан.

– Защита готова, ваша честь, – в свою очередь отозвался Доули [48].

Кэсси даже дыхание задержала, наблюдая, как 12 человек заполнили отсек присяжных. Пока юристы задавали присяжным полагающиеся вопросы, она занялась чтением их лиц. Задача полностью захватила ее. Большинство этих мужчин можно было прочесть довольно легко. Она подмечала бегающие глаза, поджатые губы, выпяченные челюсти.

Тем временем Доули забрасывал их вопросами:

– Вы каким-либо образом знакомы с банковским бизнесом? Читали ли вы в какой-либо из газет мнение некоего доктора Аллана Маклейна Гамильтона относительно психического состояния обвиняемой? Как по-вашему, все свидетели достойны такого же уважения, как и Эндрю Карнеги, несмотря на его богатство и влияние [49]?

Она посмотрела на листы бумаги, лежащие перед ней, и задумалась. Доули следовало бы спросить, знаком ли кто-нибудь из присяжных с маршалом Чандлером или таможенным инспектором Личем. Смогут ли они остаться беспристрастными в том случае, если знакомы? Она терпеть не могла Лича и не скрывала этого [50].

Пока она обдумывала вопрос, по залу прокатилась едва уловимая вибрация, словно разряд электрического тока.

Шеи дружно изогнулись, лица повернулись к проходу – как будто рябь пробежала по морской глади. Послышались приближающиеся шаги. Кэсси краем глаза выхватила силуэт, который становился все больше, и по спине у нее побежали мурашки.