Декабрь 1904 г.

Пролетки неслись следом. Кэсси то и дело оглядывалась через плечо, костяшки ее пальцев побелели, сердце бешено колотилось в груди. Их экипаж сумел оторваться на один квартал. Этого должно было хватить. Должно было. Мимо цветными размытыми пятнами проносились здания из красного кирпича, светлого песчаника и дымчатого гранита. Прохожие наверняка таращились на несущийся по улице кэб, но их лица тоже казались расплывчатыми овалами. Экипаж громыхал и скрипел, грозя вот-вот развалиться от такой скорости. Очередной раз оглянувшись, Кэсси убедилась, что восемь пролеток остались далеко позади.

Извозчик притормозил у бокового входа. [1] С сумками в руках, Кэсси, Эмиль и Фреда поспешили внутрь и, миновав стойку регистрации, направились прямиком к номерам 708, 710 и 712 [2]. Кэсси забронировала апартаменты заранее.

* * *

Отель Breslin, необычное угловатое здание из красного кирпича, располагался на углу Бродвея и 29-й улицы. Это высококлассное заведение открылось лишь несколько недель назад, 12 ноября, но надежды на его успех были так же высоки, как и оно само, – а было в нем целых 11 этажей. На торжественный ужин в честь открытия разослали тысячу приглашений, и вечером 13 ноября здание заполнила толпа гостей [3].

Руководство отеля использовало новый подход – специальное обслуживание женщин. В частности, женщин без сопровождения. Отель предлагал редкую услугу – компаньонку. Дамы, которые останавливались в здесь одни, могли оплатить услуги горничной, которая сопровождала бы их по Нью-Йорку. Компаньонка выполняла функцию гида, ходила вместе с гостьей по магазинам и театрам. В случае надобности могла сопроводить даму в ресторан отеля и обратно в номер.

Управляющий Джордж Стокхэм так пояснил новую услугу: «Женщина, которая вынуждена приехать в наш город без мужа или других мужчин семьи, оказывается в отеле одна среди незнакомых людей и представляет собой жалкое зрелище – она выглядит несчастной. Я это знаю, потому что сотни дам сами мне это говорили – что они несчастны» [4].

Интересно, думала Кэсси, ее тоже запишут как гостью без сопровождения? Она ведь приехала без мужа: Лерой по-прежнему оставался за границей. Правда, с ней были Эмиль и Фреда. Если требовался взрослый мужчина, то их тоже было достаточно. Едва она прошла в свой номер, как подъехали пролетки агентов секретной службы [5].

Существовала сотня способов выбраться из города. На корабле в Европу. Поездом на запад, юг или даже на север. На автомобиле в любом направлении, куда глаза глядят. Как только она избавится от полиции и репортеров, останется одно – выбрать вид транспорта. В данном случае, пожалуй, путешествовать в качестве женщины без сопровождения будет даже удобнее.

Чуть позже, когда холодное зимнее солнце, достигнув зенита, стало клониться к закату, она позвала Эмиля и Фреду. Говорят, Вирджил Клайн, юрист Джона Д. Рокфеллера и ее кливлендский сосед, сейчас здесь, в Нью-Йорке. Она хотела бы встретиться с ним – нужно кое-что обсудить [6].

Вместе с вечерними сумерками явился и Вирджил Клайн. Кэсси уже давненько не встречала его. Но вот он вошел в спальню, где она лежала, и она будто воочию узрела ряды вязов вдоль Эвклид-авеню, услышала игру Лероя на органе, почуяла запах бензина, который шофер заливал в ее машину. И вспомнила, какое же это удовольствие – ехать по улице, любуясь дворцами куда величественнее особняка Чедвиков.

Невысокий лысеющий мужчина окинул комнату цепким оценивающим взглядом и приблизился к кровати больной. Кэсси показалось, или он стал еще ниже? Они обменялись приветствиями, затем Клайн придвинул себе массивное кресло и, опустившись в него, выжидающе посмотрел на Кэсси. Она же тем временем пыталась придумать, как использовать огромные возможности своего соседа.

Едва начавшуюся беседу прервал внезапный стук в дверь номера. Кэсси поймала себя на том, что ловит обрывки звуков, доносящихся из передней комнаты. Вот легкие шаги Фреды, затем скрип открываемой двери. Рокот низких мужских голосов. Фреда возражает, мужские шаги удаляются, но тут же раздаются снова, в этот раз громче и тяжелее.

Шаги все ближе. Вот они уже за дверью спальни. Кэсси вздрогнула, услышав, как клацнула дверная ручка. Раздался крик Фреды:

– Мадам больна! Мадам больна [7]!

– Извините, – ответил низкий голос. – Но мы должны войти.

С этими словами ручка решительно повернулась, и двустворчатая дверь распахнулась. Рядом с Фредой и Эмилем стояли семеро суровых мужчин. Представители закона, судя по виду. Кэсси почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Зачем так много? Это могло означать только одно. Один из вошедших, подтянутый мужчина средних лет, приблизился к кровати и пристально посмотрел на Кэсси. Она не отвела взгляд.

Офицер покосился на Вирджила Клайна, шевельнул усами, явно решая, что с ним делать, затем снова повернулся к ней.

– Миссис Чедвик?

Кэсси кивнула. Сотрудники службы маршалов окружили ее, выстроившись полукругом у кровати. Фреда быстро подошла к ней. Клайн остался сидеть в кресле, барабаня пальцами по подлокотнику. Кэсси показалось, что белое кружево пеньюара вдруг стало колючим и тесным.

Старший офицер назвал ее имя, сказал что-то про долг, потом еще что-то – она плохо слышала. Внезапно все звуки в комнате стали звучать приглушенно, как будто она погрузилась в воду. Кто-то обратился к старшему, и снова она не разобрала слов.

– Миссис Чедвик, – повторил маршал, теперь уже громче. – Мне предстоит выполнить крайне неприятную обязанность…

Вот теперь она задрожала по-настоящему. Комната содрогалась, мир сотрясался. Тяжелый ком подступил к горлу, слезы сами хлынули из глаз. Опустив голову на грудь, она схватила носовой платок и закрыла им лицо.

– Я сожалею, мадам. Однако вам не стоит беспокоиться. Все не так плохо, как могло бы быть.

О, пусть он замолчит! Время, ей просто нужно больше времени, вот и все. Кэсси вскинула руку, отстраняя его.

– Я не хочу это слышать… – лепетала она. – Я не хочу этого слышать…

– Сожалею, – повторил маршал тихо, но твердо, – однако вынужден сообщить, что у меня есть ордер на ваш арест.

Затем он повернулся к Вирджилу Клайну и спросил, является ли он адвокатом миссис Чедвик. Не переставая барабанить пальцами по подлокотнику, Вирджил ответил:

– Я отказываюсь называть себя.

– Хорошо, – сказал маршал. – Вы не обязаны… пока.

Было ужасно стыдно плакать у них на глазах. Они должны были увидеть бесстрашную женщину, полную достоинства. Но невозможно предусмотреть все детали. Всегда что-нибудь да пойдет не по сценарию.

– Я задерживаю вас по обвинению в сговоре с К.Т. Беквитом и…

Тут Фреда вскрикнула и бросилась обнимать колени Кэсси, придавив ее всем телом. Один из стражников мягко оттащил девушку.

– Не волнуйтесь, – сказал ей маршал успокаивающе. – Для этого нет причин. Вашу хозяйку не заберут сегодня вечером. В любом случае, ее дела не так уж плохи.

Легко ему говорить! Как она могла так ошибиться? Тут же вспомнилась тюрьма штата Огайо – такое не забудешь, даже если очень захочешь. Целыми днями только шьешь, шьешь, шьешь. Бессмысленное и бесконечное шитье, безвкусная еда, совсем не шелковые рубашки, унылые голые стены…

Тусклая картина будущего, вдруг нависшего над ней, была крайне неприятной. Но взгляд назад, на прошедшие семь лет, пронзил сердце, словно кинжал. Миссис Чедвик разбита, как судно, выброшенное на скалы. Ее прекрасный образ разлетелся вдребезги, и весь мир увидел это. Как горько, как невыносимо горько!..

– Сохраняйте спокойствие, миссис Чедвик, – голос Вирджила Клайна пробился сквозь удушающую пелену страха, словно луч маяка, прорезающий тьму. – Это несерьезное обвинение. Это просто предлог для вашего задержания. Я знавал этого Салливана в Кливленде. У вас не будет никаких проблем. Вам не о чем волноваться. Если у этих людей есть сердце или хоть капля сочувствия к больному человеку, они оставят вас здесь, в отеле, пока вы не посоветуетесь с адвокатом и не договоритесь о залоге. У вас ведь есть адвокат, миссис Чедвик?

Она кивнула.

– Я передам ему сообщение от вас, – предложил Вирджил Клайн. – Он будет здесь примерно через час. А теперь, мистер маршал, продолжайте.

Маршалу, по-видимому, не понравился его тон. Он быстро зачитал текст ордера. А от себя добавил, что позволит миссис Чедвик провести ночь в отеле, но только потому, что уполномочен так поступить, а не под чьим-то давлением. Его люди останутся с задержанной на ночь – тут уж ничего не поделаешь, – но до завтрашнего утра ее никто не потревожит.

Сделав глубокий вдох, чтобы перестать всхлипывать, Кэсси попросила:

– Я надеюсь, офицер, вы позволите мне переговорить с моим другом наедине.

Повинуясь приказу маршала, стражники покинули комнату. Однако сам маршал не сдвинулся с места, упрямо глядя перед собой.

– Полагаю, – сказал Вирджил Клайн, – у нас есть право на приватность. Ваше присутствие, мистер маршал, необязательно.

Лицо судебного исполнителя сделалось каменным.

– Я выполняю свою работу, – заявил он, глядя на адвоката сверху вниз. – И обойдусь без чьих-либо советов.

В итоге он все же оставил их вдвоем. Когда дверь за раздраженным маршалом захлопнулась, Кэсси уставилась на бывшего соседа со слезами на глазах. Но плакала она уже не так горько. Вирджил Клайн неплохо справился с маршалом: выставил представителя закона одной лишь силой собственного остроумия. И она так может. Кроме того, за последние семь лет она успела завести друзей в самых высоких кругах. За нее будет кому поручиться.

Вирджил Клайн покинул спальню слегка расстроенный. Миссис Чедвик ему нравилась [8]. Судя по тому, что он видел на Эвклид-авеню за эти годы, она была хорошей женой доктору Чедвику, искренне заботилась о его дочери [9]. Несмотря на то, что некоторое время назад эта женщина, по-видимому, подделала его подпись на чеке в 30 000 долларов [10] – о чем он сам лишь недавно узнал из газет, – было грустно видеть ее такой несчастной.

И в чем же ее обвиняют? Право, смешно. В заговоре с целью нецелевого использования средств Гражданского национального банка Оберлина. Это исключительно финансовое преступление, которое в состоянии совершить только банкиры. Как может клиент банка вступить в сговор с целью нецелевого использования средств? Использование банковских средств – это работа банкира, а не клиента. В общем, чепуха все это.

Вирджил вышел в гостиную, на пороге разминувшись с Эмилем, который поспешил в спальню матери. И снова один из агентов секретной службы осведомился, кто он такой. Вирджил напрягся. Вот уж не повезло, так не повезло – его застали у постели миссис Чедвик во время ареста. Газетчики просто взбесятся, если прознают об этом. Сначала пастор Джона Д. Рокфеллера связал миссис Чедвик с Гербертом Ньютоном, а теперь еще и его адвокат на ее стороне. Тут следует быть осторожнее.

– Я мистер Томпсон из Парижа, – огрызнулся он. – Вы задаете много вопросов. Я хотел бы знать, кто вы такой?

– О! – удивился агент, видимо, предположив, что Клайн имеет в виду ближайший Париж, какой он мог себе представить. – Я тоже из Кентукки [11].

Это был самый долгий день за все 59 лет жизни Ири Рейнольдса. Как будто в минутах прибавилось секунд, а в часах минут. Почему так задерживается Сквайр? Разве условия возвращения долга не были уже согласованы? Лишь бы не возникло какой-нибудь новой путаницы. Так думал Ири, нетерпеливо поглядывая на часы.

Сквайр появился уже с наступлением темноты. Ири только взглянул на вошедшего, и по его спине пробежал холодок дурного предчувствия. Юрист был мрачен, усталое лицо бороздили морщины. Когда же он заговорил, то лишь вполголоса, словно пытался таким образом смягчить удар:

– Ценные бумаги ничего не стоят.

Ири ничего не понял. Ценные бумаги – это ценные бумаги. А Кэсси Чедвик – богатая наследница. К тому же настоящий друг. Что значит «ничего не стоят»?

Сквайр попытался выразиться точнее. Он пришел к выводу, что эти бумаги ничего не стоят. Он два дня пытался получить ответ от миссис Чедвик об их ценности. Но та, как всегда, только пускала туман: обещания, клятвы, мольбы и крокодиловы слезы. Ее преследуют злобные кредиторы, потом что она, увы-увы, небрежно относилась к своим финансам.

Тем не менее она категорически отказалась давать какие-либо окончательные ответы об истинной стоимости ее гарантийных бумаг. Она не говорит, что бумаги поддельные, но никто из людей сведущих не может представить доказательств того, что публичные опровержения Карнеги были лишь уловкой. Поэтому напрашивается единственный разумный вывод: подпись мистера Карнеги подделана, и ценные бумаги миссис Чедвик не имеют никакой ценности.

Ири охватило странное оцепенение. Он как будто завис в воздухе, завернутый в паутину, и даже комната вокруг едва проглядывала сквозь тенета. Он знал Кэсси Чедвик семь лет. Семь лет он считал ее добросердечной, благодарной, отзывчивой и заботливой. Его дети любили ее. Он доверился ей.

Он плохо помнил, как добрался до железнодорожного вокзала и купил билет. Все происходило, точно на экране театра теней: действовал кто-то другой, в то время как сам он плыл по течению, и его мир рассыпался в песок.

А как же Лерой? Добродушный Лерой, друг детства. Был ли он тоже мошенником или еще одним дураком? Все вокруг казалось Ири иллюзорным. Входя в вагон, он удивился, что огромный железный конь не рассеялся, словно туман. А когда вдруг понял, что поезд движется, задался вопросом, а как долго он уже едет. Неожиданно из тумана выплыла мысль и завертелась у него в его голове непрерывными кругами. Выходит, он одурачен? Одурачен! Одурачен женщиной [12]!

«Вы также можете назвать абсолютно ложными все заявления, где бы и кем бы они ни были сделаны, о том, что я скрывалась или стремилась скрыться от представителей закона Соединенных Штатов, которым было поручено расследовать это дело».

Ручка репортера летала по блокноту, записывая слова Кэсси быстрыми каракулями. Когда он вошел и представился, она, должно быть, сначала хотела отказаться от интервью, чисто инстинктивно. Жизнь научила ее ненавидеть прессу – рой репортеров, жалящих вопросами, жаждущих зрелища. Газетчики, в понимании Кэсси, были отвратительными существами, ведь в основном по их вине она угодила в такую передрягу.

Но теперь следовало сменить тактику, хотя бы на время. Что бы ни случилось, она должна внести залог, как только обвинения будут предъявлены. И лучший способ сделать это – сохранять спокойствие. Люди должны верить, что она все равно выплатит долги, несмотря на арест.

Откинувшись на спинку дивана, подпершись двумя подушками, Кэсси продолжила диктовать репортеру свое заявление:

«Напротив, прежде чем покинуть Holland House прошлой ночью, я пригласила их в свои апартаменты и сообщила, куда направляюсь. – Она выпрямилась, привстав с дивана, чтобы придать голосу больше твердости. – Каждый доллар из этих денег будет выплачен вкладчикам. Напишите, что я именно так и сказала. Я попросила Эмиля, и он дал честное слово мужчины позаботиться о том, чтобы все вкладчики получили назад свои деньги».

Репортер спросил, есть ли у нее личное послание друзьям в Кливленде. Она задумалась: пожалуй, есть. Нужно показать общественности, что люди из кожи вон лезут, чтобы помочь ей. Что круг ее приятелей нисколько не сузился.

«Мне было очень приятно получить так много писем и телеграмм от друзей, которые сумели связаться со мной здесь. Все они полны слов сочувствия и доброты, некоторые содержат всевозможные предложения о помощи. Есть также послания из неожиданных источников. Я благодарна всем и хотел бы воспользоваться случаем, чтобы поблагодарить всех отправителей через газету Plain Dealer, поскольку в настоящее время не могу поблагодарить каждого по отдельности… Вы также можете сказать за меня, что все, о чем я прошу, – это чтобы мои кредиторы полностью доверились мне, и тогда я выиграю это дело» [14].

В восемь часов вечера Кэсси приняла еще несколько посетителей. Сначала пришел Эндрю Сквайр – докучать новыми вопросами. Затем явился мистер Кеннеди, один из друзей Лероя, – нанес визит вежливости. Прислали счет за гостиницу, и Кэсси полностью оплатила его. Пришел Филип Карпентер, и они проговорили с полчаса. Принесли визитную карточку С. К. Витни: с ней хотел поговорить директор – бывший директор – Гражданского национального банка. Она вернула карточку: нет, в настоящее время она не желает видеть мистера Уитни [15].

У выхода из отеля Breslin Карпентера окружили репортеры. Он сообщил, что миссис Чедвик уже оправилась от стресса, вызванного арестом. Она выражает благодарность маршалу Хенкелю за то, что выполнял свои обязанности предельно тактично. Она также хочет, чтобы агенты секретной службы знали: она не держит на них зла за то, что следили за ней всю прошлую неделю.

– На самом деле арест не стал неожиданностью ни для миссис Чедвик, ни для меня, поскольку дело получило широкий общественный резонанс, – сказал Карпентер. – Будучи невиновной, моя клиентка не боится предъявленных обвинений. Утром она внесет залог и к концу дня вернется в свой отель.

– Общалась ли миссис Чедвик с мистером Карнеги? – спросил один из репортеров.

– Сегодня не общалась, – ответил Карпентер.

– А в другие дни? – не отставал репортер.

Карпентер только рассмеялся [15].

Сидя в своей гостиной, Беквит с опаской наблюдал за возбужденным репортером. Сначала Беквит отказался принять его – больше не хотел общаться с прессой. Но этот человек заявил, что у него есть важные новости. Беквит рассудил, что если случилось что-то серьезное, лучше узнать об этом сейчас, когда Эллен сидит рядом с ним, в их уютном доме.

– Мистер Беквит, – начал репортер, – я думаю, что могу сообщить вам хорошие новости.

Хорошие новости. Этих слов он не слышал уже целую вечность.

– Боже мой, какие?

– Миссис Кэсси Л. Чедвик была арестована сегодня вечером, в 18:25, в Нью-Йорке.

Беквита накрыло волной эмоций: ему было и радостно, и горько одновременно. Эта женщина заслуживала ареста. Она обманом лишила его всех сбережений и разорила половину города. И все же он до сих пор надеялся на спасение. Но если миссис Чедвик не смогла спастись сама, то уже не спасет никого из них.

– Боюсь, теперь нам точно конец, – сказал он [16].

Ему уже нечего было терять. Тем же вечером Беквит связался с маршалом Чандлером и заявил, что готов во всем сознаться.

* * *

Кошмар почти закончился. На следующее утро Кэсси лежала на кушетке в кабинете маршала Хенкеля, пытаясь расслабиться. Ей предъявили обвинение, причем в ужасной обстановке. Десятки репортеров поджидали ее на каждом углу, толкаясь, чтобы сфотографировать ее, ослепленную вспышками. Но вот испытание пройдено. Нужно внести 15 000 долларов залога, и она свободна. Она умудрялась получить гораздо больше денег при гораздо меньшем давлении. Правда, денег на залог у нее не было. Как несправедливо, что Беквиту и Спиру пришлось внести всего по 10 000 долларов! Однако сумма не так уж велика, кто-нибудь обязательно заплатит за нее.

Диван был ужасный: кожаный и жесткий, как доска. Но нужно было дождаться Карпентера, занятого звонками и телеграммами. Кэсси не сомневалась, что с минуты на минуту он появится в дверях с хорошей новостью. За эти годы она обзавелась более чем достаточным количеством богатых друзей. Не говоря уже о людях, которые сделают все, чтобы она не предала гласности их имена. Нет, она никогда не окажется в тюремной камере… Она рассеянно оглядела кабинет маршала: нагромождение столов, стульев и картотечных шкафов. Поскорее бы выйти отсюда и снова вернуться в цивилизованный мир. Ее взгляд остановился на железном сейфе.

– Не стоит оставлять сейф незапертым, когда рядом такая женщина, как я, не так ли, господин маршал? – усмехнулась Кэсси [17].

Ири Рейнольдс вышел из вокзала и направился вниз по Эвклид-авеню. Он сам не знал, куда идет. Он даже не осознавал, что идет. Ноги двигались сами по себе, мимо зданий, он просто следовал за ними.

Миссис Чедвик – мошенница. Миссис Чедвик, которая столько раз за эти годы называла его своим настоящим другом. Миссис Чедвик, которая умоляла его сохранить ее тайну. Она великолепно разыграла партию. Он доверял ей, как самому себе.

С неба посыпался снег, ледяными колючками впиваясь в кожу. Поднялся холодный ветер. Ири остановилась и огляделся, всматриваясь в здания и улицы. Где он? Он как будто знал это место, ходил здесь тысячи раз, но любая карта, которую он пытался нарисовать в уме, тут же рассыпалась. И он просто продолжил идти вперед. По крайней мере, он спас свой банк. Если бы миссис Чедвик настояла на своем, он закончил бы так же, как тот бедняга из Оберлина. А так он только свои сбережения потерял, только свою репутацию подорвал. Миссис Чедвик задолжала Wade Park банку всего 17 000 долларов, такую сумму можно полностью закрыть.

Вскоре он весь промок: снег, набившись за воротник, стекал вниз по шее. Ири снова остановился и огляделся. Ему нужно на восток. Он мог вспомнить только это. Но в какой стороне восток? Кливленд выглядел как-то странно. Все было не так, как он помнил.

Мимо шла женщина, и он остановил ее. Как ему попасть в Восточный Кливленд? Опасно спрашивать женщин. Разве можно им верить?

К счастью, эта оказалась порядочной. Она объяснила ему, как доехать. Сев в трамвай, Ири стал наблюдать, как кружится снег, падая с небес. А в голове у него крутилась одна и та же мысль: «Одурачен, одурачен женщиной!» [18].

Кэсси ждала освобождения под залог, снедаемая тайной тревогой. День начался так радужно и многообещающе. Всего 15 000 долларов отделяли ее от свободы. Она вспоминала щедрые подарки, которыми заваливала друзей: поездки в Нью-Йорк и Европу с оплатой всех расходов, автомобили, пианино, мебель, драгоценности. Несомненно, кто-нибудь из них ухватится за возможность отблагодарить ее.

Но даже если никто из них этого не сделает, найдется уйма людей, желающих уберечь ее от тюрьмы. Людей, которые сделают все, что в их силах, если она ясно даст понять, что ее свобода – это гарантия того, что их имена не буду упомянуты в прессе.

Но день шел своим чередом, а Карпентер все не возвращался. Эмиль и Фреда сидели рядом, мрачнея с каждым часом. Утро перевалило за полдень, день стал клониться к вечеру. Кэсси все глубже погружалась в жесткий кожаный диван.

И вдруг – предательство, к тому же выставленное на всеобщее обозрение. В этот же день газеты опубликовали заявление ее сестры Элис Йорк. Сначала Элис рассказала, что они сестры и выросли в Онтарио, в многодетной семье Бигли. Это было достаточно плохо само по себе, учитывая, что она выдавала себя за Карнеги.

Но Элис вдобавок еще и разболтала, что Кэсси и есть мадам Девер. Ее спросили, она и ответила. «У нас были некоторые неприятности. Миссис Гувер попала в затруднительное положение, и я бы предпочла не обсуждать эту часть истории. Вы понимаете, что я имею в виду. Я не отрицаю ни одного из сообщений, появившихся в прессе, и не пытаюсь что-либо скрыть. Да, у нас были проблемы» [19].

Кэсси вскипела от злости: Элис могла провалить всю так тщательно проделанную ею работу. Совсем как тогда, много лет назад, когда Эллис обратилась к доктору Спрингстину по поводу заложенной мебели. Что теперь подумают ее друзья и кредиторы?

Наступил вечер, а вместе с ним вернулись и слезы. Фреда и Эмиль сидели рядом, успокаивали, поглаживали, но помочь ничем не могли. Кэсси утратила надежду – слова Элис ее загасили.

Вскоре явился репортер за комментарием.

«Я не читала всего этого, – сказала ему Кэсси, – и предоставлю общественности, утонченной и образованной, самой решать, как это называется, когда одна сестра делает подобное заявление против другой сестры».

И тут же добавила: «Нет, она мне не сестра, не сводная сестра и не свояченица. Мы просто выросли вместе… – Вот, пусть теперь ломают над этим голову! – Я не думаю, что какой-либо ответственный человек обратит внимание на заявление миссис Йорк. Если бы у меня была сестра или брат и они попали бы в беду, независимо от того, каким было их прошлое, я бы постаралась если не спасти их, то хотя бы защитить от еще большего зла. Доброжелательный и справедливый человек никогда бы не заявил такое публично, и я сомневаюсь, что она поступила бы так, если бы ей за это не заплатили. Явно был какой-то стимул… Пусть газеты уцепились за сенсацию, но я хочу, чтобы вы написали, что местонахождение мадам Девер и все остальное, связанное с этим делом, будет раскрыто в самое ближайшее время» [20].

Репортер скрылся в дверном проеме. Больше никто не приходил. Карпентер все еще хлопотал насчет залога.

Было уже около девяти часов вечера, когда в дверях наконец появилась фигура адвоката. Кэсси приподнялась на локтях, ее сердце бешено заколотилось. Встретившись с ней взглядом, Карпентер медленно покачал головой.

Ее мышцы среагировали раньше, чем смысл его ответа дошел до мозга. Судорога пробежала по всему телу, а лицо перекосилось, как ни пыталась Кэсси совладать с собой. Ее отправят в «Томбс» [21].

Городскую тюрьму Нью-Йорка недаром прозвали «Томбс»[20]. Она приобрела дурную славу из-за крайне антисанитарных условий. Однако в 1902 году возвели новое здание, с просторными камерами, в каждой из которых была койка, стол, туалет, умывальник и электрическая лампа. Газета New York Tribune восхищалась тем, что теперь «заключенный может прямо проходить через массивную дверь новой камеры, ему не нужно наклоняться» [22].

Что-то костлявое и теплое прижалось к ее ногам. Глянув вниз, Кэсси увидела Эмиля: сын обнимал ее колени. Сдерживая слезы, она попросила заказать для нее экипаж. На это-то у нее денег хватит. Если уж ехать в тюрьму, то как подобает.

Когда экипаж остановился у здания «Томбс», она выглянула в окошко. У входа собралась небольшая толпа: люди поднимались на цыпочках и вставали на бордюры, чтобы лучше видеть. Стервятники. Кэсси опустила коричневую вуаль, чтобы скрыть лицо. Дверца кареты распахнулась. И тут она поняла, что не в силах снова войти в тюрьму. Ноги отказывались ее нести. Эмилю и маршалу пришлось вести ее, плачущую, мимо толпы зевак вверх по лестнице [23].

Кэсси не потребовалось много времени, чтобы возненавидеть «Томбс» [24]. Пусть новая тюрьма и считалась роскошной, все же ей было далеко до той роскоши, к которой привыкла миссис Чедвик. Казалось, ее камеру поместили в угол вечной ночи: она засыпала и просыпалась, окутанная сумраком. Ни малейших удобств, ни капли радости. Кэсси была готова на все, лишь бы снова оказаться в Кливленде.

А для этого нужно было официально отказаться от судебного расследования в Нью-Йорке. Кэсси имела право настоять на предварительном слушании: там обвинители должны были предоставить доказательства, на основании которых ее задержали. Штат Огайо не мог взять ее под стражу до тех пор, пока она не прошла это слушание или не отказалась от своего права на него. Только после этого власти Огайо имели право перевезти ее в Кливленд.

Кэсси хотела сделать это немедленно, но Карпентер и Пауэрс возражали. Настаивая на предварительном слушании, они надеялись замедлить ход рассмотрения дела. Кливленд лихорадило. Местные газеты каждый день публиковали все новые статьи о ее прошлом. Пусть общественный интерес к ее персоне хоть немного остынет, говорили они. Кэсси полдня спорила с адвокатами. Только телеграмма от судьи Олбау, в которой он умолял ее оставаться в Нью-Йорке, заставила ее уступить [25].

Вечером после ужина, состоявшего из рубленой говядины, посыпанной луком, одного апельсина и кофе, она почувствовала себя гораздо спокойнее.

– Сегодня я достаточно устала, чтобы хорошо выспаться, – сказала она надзирательнице на обратном пути в камеру, – даже за этими ужасными решетками. День был чрезвычайно тяжелый, и я благодарна, что он закончился. Не хочу больше проходить через такие испытания [26].

Растянувшись на тюремной койке, Кэсси неожиданно ощутила приятную безмятежность. Впервые после начала нью-йоркской заварушки ей было так спокойно.

Ири Рейнольдс не ожидал, что его положение может стать еще хуже. Вернувшись домой, он обнаружил, что снова ошибся. Пока он был в Нью-Йорке, пришла повестка: он обязан передать ценные бумаги миссис Чедвик в суд по делу о банкротстве. В ту ночь он долго ворочался в постели, но так и не смог заснуть. С первыми лучами рассвета встал и отправился на прогулку, чтобы проветрить мозги. Однако намертво засевшая в голове мысль продолжала наматывать круги. «Одурачен, одурачен женщиной…» [27].

На следующее утро, невзирая на пронизывающий ледяной ветер, Рейнольдс, Сквайр и Стернс собрались в банке Wade Park. Ими руководила суровая неизбежность. То, что они собирались сделать, было одновременно необходимо и бессмысленно. Каждый и так уже подозревал, чем все закончится.

Пакет с ценными бумагами миссис Чедвик вынули из сейфа, печати на конвертах сломали, содержимое достали. Все трое внимательно осмотрели вексель на пять миллионов долларов и трастовое соглашение на 7,5 миллиона долларов с подписью Карнеги внизу. Той самой подписью Стального Короля, которую, как оказалось, вывела женщина средних лет с темными проницательными глазами.

Остальные конверты, хранившиеся внутри пакета, тоже вскрыли: быть может, в них таилось что-то действительно ценное? Но нашли только копию трастового соглашения, долговую расписку на 1800 долларов, подписанную Дэниелом Пайном, и закладную на его дом. И так едва тлевшие искры надежды окончательно потухли [28].

После завтрака Кэсси попросила принести газеты и обнаружила свое имя на первых полосах, а под ним – настоящий хаос, какой только можно создать типографской краской. Они наконец-то вскрыли пакет с ценными бумагами. И выяснили, что ценные бумаги ничего не стоят.

Газета Plain Dealer, казалось, наслаждалась катастрофой: статья на первой странице жирным шрифтом сообщала о 13 750 000 долларов в фальшивых бумагах Карнеги! Автор статьи буквально смаковал позор Ири Рейнольдса, отмечая «горькую иронию» в том, что человек, который «так преданно и упорно хранил эти ничего не стоящие бумаги» и «так безоговорочно верил в их ценность», «сам оказался в числе самых жалких неудачников». А также посмеивался над тем, как, должно быть, «вытянулись лица» банкиров, когда они вскрыли пакет, и напомнил читателям, что афера принесла «бесчисленные убытки многим предпринимателям» [29].

«Короче говоря, мыльный пузырь лопнул, – заключил журналист. – Фундамент, на котором зиждились надежды кредиторов миссис Чедвик, рухнул, а придуманная ею финансовая схема, последние две недели трещавшая по швам, распалась окончательно».

Изучая факсимиле фальшивок, напечатанные в газетах, некоторые читатели посмеивались над тем, что кто-то умудрился поверить в подлинность этих бумаг. Plain Dealer указывала, что в трастовом соглашении немало орфографических ошибок [30], хотя из-за мелкого неровного почерка трудно определить, какую именно букву хотела написать Кэсси. Некоторые буквы и цифры соскоблены перочинным ножом и написаны заново. Кроме того, подписи Карнеги на векселе и на трастовом соглашении заметно отличаются. «Ошибки не самые грубые, – иронизировал автор статьи, – но юрист, врач или любой другой образованный мужчина их точно не допустил бы. А вот может ли так ошибиться женщина, очень умная, но небрежная – это другой вопрос» [31].

Когда некоторое время спустя фальшивки показали самому Карнеги, тот язвительно заметил: «Если люди, видевшие эти бумаги, действительно поверили, что их писал я, мне это совсем не льстит» [32].

Новые подземные толчки продолжали разрушать надежду Кэсси на спасение. В течение следующих нескольких дней первые полосы газет пестрели разоблачениями. Повинную Беквита напечатали во всех крупных изданиях. Элис опознала на фотографии мадам Девер не кого иного, как свою сестру Кэсси Чедвик [33].

Удар следовал за ударом. 19 декабря слухи о том, что в двух банках в Коннеоте, штат Огайо, хранятся векселя миссис Чедвик, вызвали небывалый набег вкладчиков. На следующее утро оба учреждения не открылись. Однако Кэсси вряд ли могла быть причастна к этому – ни к одному из них она даже не приближалась. Зато деятельность этих банков с самого начала выглядела сомнительной. Более тщательное расследование показало, что президент и кассир сами растратили средства. Их обоих арестовали, а банки закрыли навсегда [34].

В декабре суд присяжных округа Лорейн и округа Кайахога начал расследование по поводу деятельности миссис Чедвик. Округ Лорейн не смог предъявить обвинение [35]. Но округ Кайахога предъявил ей обвинение в подделке финансовых документов. Случилось это 12 декабря [36].

К середине месяца у Кэсси появился по крайней мере один защитник: американская предпринимательница Гэтти Грин, известная своей скупостью. Еще в середине XIX века Грин заработала миллионы на хитроумных финансовых инвестициях и считалась самой богатой женщиной в мире.

«Я не знакома с этой женщиной, – сказала Гетти о Кэсси Чедвик, – никогда с ней не встречалась. Но подождите, пока все закончится, и вы, вероятно, не сочтете ее такой уж порочной, какой ее сейчас изображают. Наверняка следствие обнаружит, что за ней стояли крупные банкиры и юристы, которые использовали ее как получателя денег. Я бы ничуть не удивилась, узнав, что все деньги достались им, а не ей. У меня большой опыт, и я знаю о банкирах гораздо больше многих. Не все жулики еще в тюрьме, хотя, видит Бог, их там предостаточно» [37].

Итак, Гэтти Грин поддержала Кэсси. А что же думал о произошедшем доктор Чедвик? Отсутствие Лероя в столь напряженный момент не осталось незамеченным. Раньше он хотя бы присылал телеграммы со словами поддержки. Например, 4 декабря он телеграфировал: «Я хочу, чтобы все понимали, что я полностью поддерживаю миссис Чедвик в этой сложной ситуации. Я чувствую, что публикации в прессе причиняют ей сильную боль, и полагаю, что некоторые из ее кредиторов преследуют ее» [38]. Сама Кэсси рассказывала репортерам о «невероятно трогательных письмах» от мужа и Мэри, в которых они выражали желание помочь [39].

Однако за всю прошедшую неделю от Лероя не поступило ни слова. Газеты ломали голову над его загадочным исчезновением. Как много доктор Чедвик знал о преступлениях жены? К которой группе его причислить – к обманутым или обманщикам? Остались ли у него деньги? А не уплыл ли он в Европу, спасаясь от надвигающейся бури?

Однако буря все равно настигла его – в парижском отеле Continental 11 декабря. Сжимая в руке белый носовой платок, Лерой рыскал взглядом по вестибюлю в поисках человека с таким же платком. Он сидел у входа в бильярдную и отлично видел всех проходящих мимо, однако тот, кого он ждал, все не появлялся. Возможно, и вовсе не стоило назначать эту встречу. Быть может, было бы разумнее встать и уйти. Но он продолжал сидеть, высматривая репортера с белым носовым платком – опознавательным знаком, о котором они договорились по телефону.

Мягкий стук бильярдных шаров и приглушенное бормотание джентльменов создавали успокаивающий звуковой фон. Лерой уже неделю прятался от репортеров, читая в газетах скандальные новости о своей жене и глядя, как тают его последние деньги, поэтому остро нуждался в любом утешении. Закрыв глаза и прислушавшись к происходящему в соседней комнате, он мог вообразить себя дома, в Колониальном клубе. Но стоило открыть глаза, и взгляд упирался в газету, что была у него в руках – с фотографией Кэсси в море французских слов. Как такое могло произойти?

Наконец он заметил идущего к нему мужчину, в правой руке которого торчал подобно лилии белый носовой платок. Здороваясь с репортером, Лерой с трудом подавил нервную дрожь в голосе. Последние две недели совсем измотали его.

В интервью он категорично подчеркнул, что покинул страну отнюдь не из-за скандала. «Все эти обвинения ужасно потрясли меня. Я ведь знаю только то, что прочитал в газетах». А газеты, по мнению доктора Чедвика, были совершенно не правы в отношении Кэсси. Его жена не хотела никого обманывать. «Насколько мне известно, она не знакома со знаменитым Карнеги и никогда с ним не встречалась. Полагаю, она просто использовала эти бумаги, уверенная, что в этом нет ничего плохого».

Сам же он, Лерой Чедвик – простой человек пуританских правил: не курит, не употребляет спиртных напитков, не жует табак. «Все это стало для меня ужасным ударом. Я врач, практикую в Кливленде и неплохо зарабатываю. Я не имел абсолютно никакого понятия о тех деяниях, в которых обвиняют мою жену».

В середине интервью Лерой снова опустил взгляд на газету. На фото Кэсси казалась совсем другим человеком: осанка и пронзительный взор придавали ей властный вид.

«Это не ее фотография, – заметил он. – Кэсси намного привлекательнее» [40].

Кэсси решила попросту не обращать внимания на это интервью Лероя. В беседе с репортером 13 декабря она попыталась представить мужа в более выгодном свете. Она поведала газете, что утром получила от телеграмму от доктора Чедвика: «Могу ли я быть хоть чем-то полезен тебе, если да, то сяду на первый же пароход. Не падай духом» [41]. Разумеется, она ответила, что от его приезда не будет никакой пользы. Однако муж полностью поддерживает ее, вне сомнений.

Заверив репортера, что непременно выплатит все долги до последнего цента, Кэсси добавила, что сама отказалась от освобождения под залог. «Мне поступило множество предложений от лиц, готовых внести за меня залог [sic], но я отклонила их помощь, поскольку нет никакой надобности озвучивать их имена» [42]. Ведь анонимно внести залог не получилось бы.

В тот же день, 13 декабря, игнорируя мнение адвокатов и Эмиля, Кэсси решила отказаться от судебного расследования в Нью-Йорке. В 16:00 она отправилась в закрытом экипаже в здание федерального суда выполнить необходимые формальности. А чтобы спрятаться от посторонних глаз, надела длинное коричневое пальто, в котором обычно ездила в машине: подняв пышный меховой воротник, можно было прикрыть лицо [43]. Позже в сопровождении Эмиля и свиты маршалов она села на восьмичасовой поезд Buffalo Limited, отходящий из Центрального вокзала. Фреда села в тот же поезд на другой остановке, нагруженная сумками, которые Кэсси оставила в отеле Breslin.

Поезд прибыл в Кливленд на следующий день после полудня. Эмиль и Фреда были вместе с ней в купе, когда паровоз начал замедлять ход, и звон колокола объявил о прибытии на станцию «Юнион». Каждый удар эхом отзывался где-то внутри нее. Хорошо это или плохо, думала Кэсси, но она дома.

По мере того, как поезд замедлял ход, картина за окном обрела четкость, размытые контуры оформились. Взору Кэсси предстала сцена из ночного кошмара. На перроне собралась огромная толпа кливлендцев. Отряд полицейских, направленный властями, должен был сдержать зевак, но сотни людей прорвались сквозь ограждение. Как только поезд полностью остановился, Кэсси услышала крики. Она отшатнулась от окна со слезами на глазах: «Я не могу, я не могу…»

Но вот явились судебные исполнители, и ей пришлось пойти с ними. Подняв меховой воротник и опустив вуаль шляпки на лицо, Кэсси сошла с поезда. Эмиль, нагруженная сумками Фреда и группа маршалов окружали ее плотным кольцом.

Платформа содрогалась от гулкого рокота толпы. Люди грудились вдоль прохода, толкаясь локтями, чтобы пробраться поближе к ней. Густой запах пота и зловонное дыхание; насмешки, острые, как кинжалы; сбившиеся в одну живую массу тела, жадно протянутые руки, слепящие залпы фотовспышек. Эмиль прикрыл ладонью лицо, пытаясь заслониться от фотографов. Толпа буквально наваливалась на них, обращая на полицейских не больше внимания, чем на назойливых комаров. Когда Кэсси наконец добралась до экипажа, ожидавшего у западного выхода, в его окна тут же просунулись хищные руки.

Похожая сцена ожидала ее и у федерального суда. Экипаж остановился в проулке за зданием, чтобы Кэсси могла войти через боковую дверь. Но их заметили, и сотни жителей Кливленда бросились в проулок, чтобы увидеть ее. Кэсси была так слаба, а толпа так напирала, что маршалам пришлось практически нести ее по лестнице. Внутри не было шумных зевак, но государственные служащие тоже останавливались, чтобы поглазеть, как миссис Чедвик ведут по коридорам [44].

Позже в тот же день, удобно устроившись на кушетке в женском отделении, она сказала репортеру: «Мне очень приятно вернуться в Кливленд, потому что теперь я чувствую, что нахожусь среди друзей» [45].