Почему-то на похоронах всегда плохая погода. И в этот холодный промозглый ноябрьский день мы и другие люди кутались в куртки, слезы на щеках пришедших смешивались с проливным дождем. Даже небо плакало в тот день по нашей Салтуше.
Я смотрел на небо – тучи нависли тяжелым свинцовым слоем, не было ни единого облачка, ни намека на солнце, абсолютная серость.
Часть родственников держится. У казахов есть понятие «сабр» – стойкость, терпение во время тяжелых моментов, но есть и «жоктау» – похоронные рыдания, когда некоторые женщины кричат особенно надрывно и от их плача в ушах стоит звон; они простирают боль над всеми, как тяжелое темное одеяло, и слезы начинают душить и мужчин и женщин, и молодых и старых. Действительно ли им так больно и почему только у меня внутри пустота?
Я смотрел на небо. Вокруг только пустая степь и могилы. Здесь было мало красоты – а Салта любила красоту, умножала ее, не терпела мира, где была некрасивость – даже не внешняя, а внутренняя. И это осознание резало меня изнутри – она не заслужила такого серого дня, не заслужила такой страшной смерти. Мы ее не уберегли, и тьма победила.
Мое первое осознанное воспоминание – родители на цыпочках заносят маленький сверток. Внутри лежит моя маленькая сестренка – так мне сказали. Дышать на нее и прыгать возле нее запретили, и я осторожно рассматриваю маленькое личико, почти кукольное. Первые весенние по-настоящему теплые лучи падают ей на лицо, вокруг в свете солнца танцуют пылинки, и мое сердце замирает.
Помню, родители подвели меня к ней и сказали: «Это твоя сестренка. Заботься о ней». Мне было пять, и тогда я уже хотел братишку или сестренку, и очень ждал маму из роддома, и все крутил в голове новое серьезное звание «брат»; оно пробуждало какое-то невыразимое чувство любви, огромной, намного большей, чем я. И в тот день моя душа стала богаче и на любовь, и на ответственность, и на радость.
Но спустя тридцать лет я слушаю печально-заунывную молитву имама – и не верю. Людям, новостям, словам и слезам. Мы еще не можем понять, что Салты больше нет. И еще не знаем, что ее история положит начало самому громкому судебному разбирательству не только в Казахстане, но и за его пределами.
Любовь и счастье для нас были безусловны. Такое детство для нас создали родители. После всего произошедшего я понял, что материальные блага, которыми родители пытаются окружить своих детей, – большая иллюзия. Главный подарок родителей детям – чувство безопасности. Мы росли и верили, что мир большой и щедрый, полный хороших и умных людей. Мы жили в достаточно благополучной семье и, даже когда сталкивались с невзгодами, знали: мы крепки, дружны и обязательно справимся. И мы справлялись – раз за разом, всегда поддерживая друг друга.
Вся наша семья родом с севера Казахстана, из славного города Павлодара. Многие считают, что у северян прохладное отношение к традициям, но не для нас. Да, мы отказываемся от архаизма и негуманных обычаев, но свято чтим светлые семейные традиции. Воровать невесту и тем более одобрять такое не станем, но на большие праздники обязательно ставим юрту, готовим бешбармак и жарим баурсаки.
Атмосфера праздника для нас была привычной – наверное, из-за родителей. Они всегда были готовы праздновать свою любовь и все радостные моменты. Они познакомились еще в университете и с тех пор не расставались. За все вызовы судьбы всегда брались вместе – строили семью, бизнес, растили нас. Их отношения – самые гармоничные и равноправные, и так было всегда. Даже расставаясь на пару часов, они ищут друг друга, а при встрече бегут обниматься, будто прошло несколько месяцев. Мы всегда по-доброму посмеивались над ними: ни дать ни взять – два вечно влюбленных лебедя, всегда вместе, и разлука для них невыносима.
Когда ты растешь и видишь такую любовь, думаешь, что так у всех, что вот так выглядит норма. Ни я, ни наши родители, ни Салта не были готовы к тому, что отношения могут быть изматывающими, нервными, смертельными.
На старте резонанса для общественности, в том числе и зарубежной, было неясно, кем мы с Салтой друг другу приходимся, так как у меня другая фамилия. При рождении я получил имя Айтым, но дедушка мечтал дать внуку имя Айтбек. Согласно нашим традициям дети могут брать имя отца или дедушки в качестве фамилии, поэтому в 21 год я стал Айтбеком Амангелдi – имя, которым меня нарек аташка (дедушка), и фамилия в честь папы.
С тех пор так и повелось: на работе меня знают как Айтбека, а для школьных и университетских друзей я Айтым. Из-за этого часто случались забавные казусы: на застольях и праздниках люди, не знавшие меня, вопросительно переглядывались, пытаясь разобраться, кто такой Айтым, и если это я, то кто такой Айтбек.
Но Салта всегда называла меня Тошкой, а мы называли ее «Салтушка-болтушка», потому что она всегда щебетала, всегда что-то придумывала и была главным голосом нашей семьи. Иногда в шутку называли ее и «Саб-Зиро» – у нее был небольшой шрам над глазом, как у одноименного героя игры. Когда Салте было лет семь, она играла во дворе и чуть не попала под машину. Она успела отскочить, отделалась легким испугом, получила небольшой шрамик и новое шутливое прозвище.
Прозвище, которое она мне дала, мне не нравилось, казалось несерьезным – я же все-таки старший брат, мужчина. А «Тошка» звучало как имя кого-то питомца. Сейчас я бы отдал все на свете, чтобы она еще раз, дразня и смеясь, назвала меня Тошкой.
В детстве было так: Салта – яркая, любопытная, а я – тихий, самостоятельный, но она всегда подталкивала меня, кружилась, задавала вопросы, подзадоривала. Но была одна общая черта, по которой можно было понять, что мы – выходцы из одной семьи.
Нас объединяло обостренное чувство справедливости: ни я, ни Салта не терпели унижения других людей, оба моментально вспыхивали и готовы были бороться.
Помню, в школе у меня были прекрасные отношения со всеми учителями – я был прилежным, никогда не создавал проблем, да и мне нравилось учиться. Но с одной учительницей не сложилось. Каждый урок с ней проходил как на пороховой бочке, она могла срываться на нас, бить учебником по столу, вызвать кого-то и с особым садистским наслаждением оскорблять и отпускать колкости. Во мне долго боролись воспитание и установка не грубить старшим и то самое желание справедливости.
Однажды мое терпение достигло предела – несносная учительница довела новенькую до слез. Девушка только переехала, была стеснительной и молчаливой и теперь, в своей первый раз у доски, не могла собраться. Учительница разошлась – смеялась над внешним видом ученицы, над ее родным городом и все никак не замолкала, раззадоренная собственным всевластием. Наша новая одноклассница залилась краской и выбежала, еле сдерживая громкие рыдания, и только тогда учительница удовлетворенно уселась на место.
Недолго думая, я организовал свою первую петицию на двойном листочке: «Если вы хотите, чтобы такая-то и такая-то была уволена, поставьте свою подпись». Подписал первым и отдал одноклассникам. Другие ученики подписывали ее на партах и старых подоконниках школы, передавали как первую рукописную конституцию. Но кто-то проявил неосторожность, и учительница забрала листок. Это был настоящий скандал – с криками и угрозами; она пожаловалась директору, и моих родителей впервые вызвали в школу.
Никогда не забуду, что другие учителя поддержали меня и заступились перед директором, а маме сообщили, что раз дело дошло до такого – то и обвинять меня не в чем, я поступил правильно. Учительницу, кстати, так и не уволили, но я навсегда запомнил то чувство единения и торжества.
А Салта еще совсем маленькой могла заставить родителей объясняться перед ней, стоило ей услышать, что кто-то из них хотя бы на полтона повысил голос. Доставалось даже папе, с которым у Салты была необыкновенная связь. Но сестра с детства была беспристрастной и строила нас всех.
Помню, когда мне было 20, я увидел сон: мы с Салтой встретились в баре, она была в белом деловом костюме и рассказывала, как выиграла свое первое дело. Почему-то во сне она была адвокатом. И мне всегда казалось, что с ее уверенностью в себе и тягой к справедливости из нее выйдет отличный адвокат.
Думаю, обостренное чувство справедливости мы с Салтой унаследовали от отца. Он участвовал в декабрьских событиях 1986 года в Алматы [1]. Это событие потрясло всю страну: совсем юных ребят, поющих и стоящих на защите своего народа, обливали ледяной водой на морозе, избивали дубинками, увозили за город, сажали. И наш папа был в эпицентре всех этих событий – они навсегда изменили его. Его пламя вместе с кровью и плотью передалось нам по наследству.
Наши родители всегда тяжело работали. Хоть папу и можно было назвать традиционно «добытчиком», а маму – «хранительницей домашнего очага», их обоих почти невозможно было застать без дела. Они оба не гнушались никакого труда: занимались разным бизнесом, крестьянским хозяйством и прочим. Работали, ошибались, пробовали снова, иногда неделями пропадали в командировках.
Почему-то эти дни не остались в памяти чем-то тяжелым, не стали поводом для обиды. Когда родителей не было дома, с нами часто оставалась мамина сестренка Гульмира. Сложно было называть ее тетей – мы воспринимали ее больше как старшую сестру. Эти вечера были теплыми и счастливыми – мы были заговорщиками, делились секретами, которые не могли рассказать родителям, пили чай, смотрели фильмы. Некоторых вещей не знал даже я – Салта делилась с тетей многим, спрашивала у нее советов, шепталась о своем, о девичьем, и всегда находила поддержку.
Несмотря на постоянную занятость, родители были внимательны в вопросах нашего воспитания и образования. Они приветствовали праздники, но праздность отрицали. Поэтому мы с Салтой учили языки, аккуратно обращались с деньгами, развивались и помогали развиваться близким.
«Это ваша жизнь, вам решать, как ее прожить, вам нести ответственность за свои решения», – всегда повторяли папа и мама. Этому их научили собственные тяготы и испытания. Нас приучали к ответственности, но для нас это вылилось в любовь к свободе. Мы сами принимали решения, никто никогда на нас не давил и не трясся за нас. Мы знали: папа и мама рядом, они всегда поддержат, а поэтому можно делать шаги и пробовать, совершать ошибки и жить своей жизнью, не оглядываясь на кого-то.
Помню, в одиннадцатом классе я решил поступать в медицинский. Профессия врача казалась мне невероятно благородной, но, кроме этого, я хотел исполнить обещание, данное бабушке, у которой жил до четырех лет. Она посвятила свою жизнь детям – их у них с дедушкой было десять, и все ее дни и мысли были о семье. Я помню ее очень доброй, всегда готовой обнять и что-то рассказать, помню ее теплые мягкие руки. На тот момент, когда я жил у них, она уже часто болела, и я обещал ей стать врачом и вылечить все ее болезни. Бабушка умерла, когда мне было 6 лет, но желание стать врачом у меня закрепилось.
Ближе к выпускному меня начали одолевать сомнения, но я ни с кем не делился – знал, что сам должен решить. Родители не давили – наоборот, были рады поддержать, и от этого не становилось легче.
Разрешилось все волей случая. Это был обычный семейный ужин, за которым мы, как всегда, обсуждали школу, планы, впечатления. И Салта, двенадцатилетняя девочка, вдруг спросила у меня:
– А ты знаешь, что врачи зарабатывают мало? А работа у них очень тяжелая! А если ты женишься, захочешь жену радовать, подарки дарить, что ты будешь делать?
Мы все посмеялись, но после того разговора я окончательно задумался, а далее решил, что выберу другой путь. Мне до сих пор кажется, что Салта даже тогда уловила мои сомнения и просто подыграла, дала мне основание и дверь для выхода из обязательства, которое я на себя повесил, будучи ребенком. И я действительно хотел хорошо зарабатывать, потому что с детства усвоил: деньги – это инструмент, на них можно не только радовать близких подарками, но и делать большие и добрые дела. А зарплаты медиков и отношение к ним не сильно улучшились со времен моего детства, поэтому, может, и хорошо, что Салта одной мимолетной фразой изменила направление моей жизни. И так было всегда, я всегда мог положиться на ее мудрость и прийти за советом.
В семнадцать я уехал учиться в Алматы – город мечты любого студента, город красивых машин, невероятных горных пейзажей и уникального шарма, который не встретить больше нигде.
Студенчество стало моей золотой порой – через пару лет я уже жил в собственной квартире, трудился в небольшой студии по разработке сайтов и для студента зарабатывал очень неплохо.
Но к тому времени Салта окончила колледж и тоже переехала в Алматы. Родители отправили ее с напутствиями и благословениями, а я, признаться, не сильно был рад ее приезду. Моя холостяцкая идиллия пошатнулась – я уже привык жить один и по своим правилам.
В быту на общей небольшой жилплощади у нас с Салтой возникали споры. Я был безалаберным молодым парнем – мог оставить разбросанные вещи, постоянно забывал закрыть шкаф и уж точно не хотел постоянно протирать зеркало над раковиной. Для Салты это было неприемлемо – она была сторонницей безупречной чистоты, и мой постоянный беспорядок очень ее злил.
Но не могу сказать, что это нас отдалило. Наоборот, наши отношения тоже повзрослели – теперь у каждого были границы, правила и порядки, мы учились жить без родителей, и у нас это получалось. Мы бы и не смогли рассориться по-настоящему, не знаю, как у других, но в нашей семье любовь к родным культивировалась, напитывалась общими теплыми воспоминаниями, защищалась. В нашей семье не боялись ругаться, потому что знали, что завтра компромисс будет найден, а слова «я тебя люблю» будут произнесены. Таковы были наши правила.
Салту с детства мало волновало, что я ее старший брат, – наоборот, она всегда трогательно и даже ревностно заботилась обо мне. Например, в нашу семейную поездку на море почти двадцать лет назад строго запрещала мне гулять одному по ночам, боялась, что меня могут обмануть или втянуть в драку. А мне, молодому двадцатилетнему парню, хотелось гулять, общаться с местными, пробовать новое, а не сидеть с сестрой в номере.
Но оставлять ее одну я тоже не хотел, поэтому мы спорили, но находили компромисс: проводили вечера на длительных экскурсиях или на пляже. Салта всегда была строгой и иногда напоминала мне маленькую учительницу: не разрешала есть свинину, ругала, если я все время пытался сорваться на фастфуд. Ее ворчание даже умиляло меня, было забавно, что я кажусь ей иногда несмышленым и даже беззащитным, и я понимал, что так она заботится обо мне. Та поездка, кстати, была прекрасной, я часто ее вспоминаю – как последнее по-настоящему беззаботное время: мы гуляли, обменивались новыми песнями и болтали обо всем на свете. Терраса нашего отеля выходила прямо на океан. И я все еще помню – как сон, как отрывки чего-то прекрасного – наш смех, надвигающуюся грозу и подступающие к ногам капли теплого тропического дождя. И мы смотрим вперед – вдалеке угрожающе сверкают молнии, но мы есть друг у друга, и, значит, все будет хорошо.
Салтанат всегда сопровождала красота, и она постоянно стремилась эту красоту умножить, показать другим. Но иногда ее желание делало ее наивной; она верила, что мир тоже красив, а люди желают друг другу только добра.
В юности Салта решила попробовать себя в модельном бизнесе. И подошла к этому очень ответственно: прошла специальное обучение, смотрела лучшие модельные показы, даже что-то выписывала. Эта сфера увлекла ее, но однажды она пришла домой и задумчиво сказала, что больше не будет ходить на показы.
Я не расспрашивал, но понял: кто-то сказал или сделал нечто такое, что Салта посчитала неприемлемым. Чуть позже на одной из посиделок она рассказала друзьям о своих попытках, и они наперебой принялись вспоминать истории знакомых, которые не смогли уйти из бизнеса так легко. Совсем юные девушки попадали в красивый мир моды, но кроме тяжелой работы без нормального графика и оплаты сталкивались с настоящими хищниками в пиджаках, которые считали их чем-то вроде кукол. Которых можно покупать, коллекционировать и ломать.
Я помню ту тревогу. Со взрослым миром мы к тому времени уже познакомились, но Салта только становилась девушкой, и все дороги и сценарии звали ее. Мне хотелось, чтобы она пробовала все, что ей хочется, чтобы она становилась собой еще ярче и громче. Но с другой стороны, я видел, как менялись лица людей, когда она заходила в комнату. Кто-то улыбался восхищенно, но кто-то не по-доброму скалился.
Через некоторое время Салта решила стать телеведущей, и снова – как истинная отличница – села изучать материал, готовиться. Прошла обучение у известной в Казахстане журналистки и телеведущей Санди Султан. Та очень хвалила Салту за артистичность и харизму.
Наверное, читателю может показаться, что я говорю о сестре как об одаренной волшебной девушке без изъяна, но она действительно была щедро одарена Всевышним. Красивая, яркая, артистичная, обаятельная, искусная рассказчица, которой почти все удается.
Родители не подгоняли с выбором профессии, но Салта хотела заниматься чем-то серьезным ради их спокойствия. Она окончила вуз по специальности «Банковское дело», и ее крестная мама – сама опытный банкир и топ-менеджер – после выпускного предложила Салте устроиться в банк. Салта не сильно хотела работать в офисе с девяти до шести, но все же согласилась попробовать. Ее хватило на два дня – заниматься муторной монотонной работой она не смогла.
После банка Салта не стала сидеть без работы, ей нравилось быть при деле, общаться с людьми. Она решила попробовать себя в благотворительности. Фонд, в котором она работала, строил жилье для малообеспеченных людей, компания рассказывала о деятельности в настоящих шоу-программах, куда приглашались производители стройматериалов и другой продукции.
На этой работе раскрылся еще один дар Салты – убеждать. Договоры стали подписываться один за другим. Руководитель был счастлив. Салта наконец была довольна – теперь у нее были гибкий график, хорошая зарплата, интересные люди. Ее глаза горели, она могла без перерыва рассказывать о новых проектах, ходила на работу как на праздник.
Но спустя какое-то время она пришла с работы и прорыдала весь вечер: кого-то ее успех и рвение, а может, красота, образованность и молодость сильно задели. Какая-то сотрудница начала распускать слухи – один хуже другого. Салта была раздавлена, но репутация и принципы были важнее, и она уволилась. Увольнение далось ей тяжело – ее почти непобедимая вера в людей была подорвана, и она долгое время отказывалась заниматься чем-либо.
Благо особой необходимости работать у нас не было – в Алматы мы жили, ни в чем не нуждаясь, и могли пробовать разное, искать себя. И за это я всегда буду благодарить родителей – они сделали все, чтобы мы могли не терпеть нелюбимую работу или враждебный коллектив.
Времени у Салты теперь было достаточно, и в какой-то момент она вспомнила о своем увлечении из детства. Лет в девять крестная подарила ей тонкую книжку о знаках зодиака. На Салту эта книга произвела неизгладимое впечатление – она прочла ее на одном дыхании. После, в школе, она с придыханием рассказывала подружкам об их знаках зодиака, об их характеристиках. В то время мало кто разбирался во всем этом, но Салта погрузилась в это с головой – составляла гороскопы и удивляла точностью предсказаний. Мне кажется, что ей нравилась возможность говорить людям о лучшем в них, давать надежду, поддерживать.
Дело пошло легко, Салта постоянно обучалась и начала заниматься прогнозами и разборами профессионально. Очень скоро к ней почти уже невозможно было попасть на запись, и все это без рекламы, просто по сарафанному радио. Салтанат уже не успевала вести запись и тогда познакомилась со своей помощницей Анарой. Та разгрузила Салту как могла, но все равно поток все шел, люди записывались за несколько месяцев вперед.
Салта умела поддержать и успокоить, и сейчас я думаю, что люди шли к ней за этим ощущением тепла – возле сестры я тоже всегда думал: «Все будет хорошо, после дождя выходит солнце, все решаемо». В какой-то момент даже мои коллеги начали просить выбить им место на прием без очереди.
У Салтанат было правило: принимать только женщин. Они были более обязательными клиентками, вежливыми и дисциплинированными. Мужчин сестра не принимала – чаще всего они искали способа договориться, еще чаще – просто познакомиться. Поэтому, когда помощнице написал Куандык Бишимбаев, ему отказали.
Этот человек абсолютно не понимал, что такое «нет». Он писал снова и снова, в разной тональности, но всегда получал отказ. Когда он перестал писать, Анара решила, что он наконец сдался.
Чуть позже к Салте записалась девушка по имени Камила и предупредила помощницу, что придет с молодым человеком. Это было необычно, но Салтанат с Анарой, посоветовавшись, решили, что это либо семейная пара, либо люди, которые собираются пожениться, поэтому записали Камилу.
Камила пришла одна и почти с порога заявила, что услуги астролога ее не интересуют, что она хочет помочь другу и консультацию просила, чтобы рассказать о нем. Камила была невероятно убедительна, и так номер Салты оказался у Бишимбаева.
Когда он начал ей писать, Салта дала ему прозвище «Пушкин» – за его любовь к длинным сообщениям в мессенджерах и социальных сетях. Бишимбаев пел дифирамбы о том, как она талантлива, как замечательно у нее организована работа, хвалил ее и говорил, что мечтает попасть к ней на консультацию.
Но о его репутации знали многие – имя Бишимбаева несколько лет гремело в СМИ по разным поводам. Куандык просил не верить новостным сайтам и слухам о нем, говорил, что все это притянуто за уши.
Однако игнорировать всю ту информацию, которая была о нем известна, было сложно. СМИ писали, что Бишимбаев обвинялся в хищении одного миллиарда тенге, говорилось, что это была взятка за строительство стекольного завода в Кызылорде, на юге Казахстана. Бишимбаев сидел за это в тюрьме, но вместо положенных десяти лет отсидел всего полтора года – первый президент Казахстана скостил ему срок.
Салта никогда не была обделена вниманием, в том числе мужским. Поэтому к ухаживаниям Бишимбаева относилась скептически – не в первый раз для нее сочиняли оды, не в первый раз пытались настойчиво познакомиться. Но он не сдавался, заваливал ее комплиментами, появлялся в местах, которые она посещала, и постоянно напоминал о себе. Однажды, когда Салта сидела в любимом ресторане с подругой, Куандык подсел к ним. Атмосфера была привычная, ничего не предвещало беды, и они разговорились.
Стоит признать, что Бишимбаев – как и многие чиновники – невероятно харизматичный человек и всегда был таким. Он умел находить нужные слова, ему хотелось верить. Он мог быть внимательным и даже чутким. Он рассказал, что начал увлекаться психологией, чем и зацепил Салту – она тоже начала открывать для себя знания о человеческой психике, и для нее это было самой интересной темой.
По словам Салты, тогда Куандык показался образованным и приятным в общении человеком. Он интересно описывал даже простые события, и Салта, сама прекрасная рассказчица, была восхищена. После той встречи они начали активно переписываться. И он все-таки добился своего.
Салте он говорил, что увидел ее в окне, поэтому остановился и решил попытать счастья. Это была красивая история – в лучших традициях романтических фильмов. Но официант того ресторана позже рассказал, что Бишимбаев целый день дежурил у ресторана и ждал, когда придет Салтанат. Эта версия уже больше напоминала триллер.
Через некоторое время после первой встречи Куандык пригласил Салту и нашу маму на концерт Валерия Меладзе. Мама отказалась, поэтому Салта пригласила близкую подругу Аиду – так эта встреча не считалась бы свиданием, а была обычным дружеским выходом.
Не знаю, что произошло на концерте, но после него отношения Салты и Бишимбаева начали развиваться стремительно.
Как-то раз Салта поехала в Баку, чтобы навестить нашу общую подругу студенческих лет. О том, что она поехала туда с Бишимбаевым, я узнал случайно – из Instagram [2]. Для меня это стало неожиданностью – в нашей семье не принято было иметь друг от друга секреты. Меня это задело – я бы все равно ничего не сказал, не осудил, но тревога, что я теряю связь с сестренкой, что она больше не делится большими событиями, что в ее жизни появляется место, куда нам вход заказан, все росла, и я ничего не мог с этим поделать.
Из Баку Салта с Бишимбаевым улетели в Ташкент, потом в Турцию. Там он сделал ей предложение. До Бишимбаева Салта почти три года встречалась с другим молодым человеком. Они любили друг друга, но Салта подошла к тому возрасту, когда всерьез задумалась о семье, о своем очаге, о детях, но тот ко всему этому готов не был. Они расстались. Он неоднократно пытался вернуть ее, но для нее доверие было потеряно, а надежды разрушены.
Она тяжело переживала расставание, задавалась вопросом, что ее ждет дальше, есть ли шанс на счастье. Вся ее нежность, накопленные знания, нерастраченная любовь хотели обрести форму, искали пространства. И Бишимбаев воспользовался этим. Он знал историю Салты. И поэтому, как мантру, повторял, что ему важны долгие серьезные отношения, что тоже хочет семью. И для Салты он быстро стал человеком, который ценит ее, разделяет ее взгляды, говорит те важные слова, которые ей так хотелось услышать. Он бил в самое больное. Нажимал все правильные кнопки. Салта сказала «да».
Мы узнали о прошлом Куандыка только после официального объявления от Салты. Выяснилось, что он был дважды женат и от двух бывших жен у него есть четверо детей. Он не подходил ей. Все это понимали, и каждый об этом говорил. Салта эмоционально не была готова к этому союзу и точно заслуживала лучшего. С ней должен был быть человек с высокими моральными качествами, активный и открытый, эмпатичный и умный. А не этот – с темным прошлым, с загадочными историями.
После долгих раздумий я все-таки высказал Салте свое мнение. Она не захотела слушать, была настроена серьезно. Уже после их свадьбы мы узнали, что они уже решили завести детей, но все попытки были тщетны. Изучая материалы, я узнал, что анализы сестры показали запредельный уровень гормонов стресса – в таком состоянии она не то что забеременеть, но и принимать адекватные решения не могла.
Салта переехала к Куандыку после традиционного казахского обряда сырга салу (надевание сережек невесте). После этого девушка считается помолвленной и ее увозят в дом жениха, где она находится до основной свадьбы. У нас принято расстилать под ногами невесты дорожку из белой ткани «Акжол». Белый цвет – символ чистоты новой жизни, в которую ей предстояло вступить. Я бывал на многих свадьбах и торжествах – наш народ возвел праздники в абсолют. Но тот ли человек был около нее? Они были видной парой, но она могла выбрать любого – предложения о замужестве всегда сыпались ей, как спам в почте.
Дети от второго брака приняли Салту очень тепло. Теперь Салта и Куандык заботились о них по выходным, дети по-настоящему привязались к ней, начали называть Салту «матушка». Салта с большой радостью и теплом рассказывала об этом. Наверное, в этих детях она видела и свое будущее счастье.
Официально я познакомился с Бишимбаевым только на кудалыке – это церемония сватовства, где знакомятся родственники жениха и невесты. Обычно это яркий и шумный праздник, потому что две семьи устремляются друг к другу с надеждами, подарками и благословениями.
Но посреди этого торжества жених сидел с максимально скучающим лицом. Для Салты это было одно из самых важных событий в жизни, и она улыбалась. И была блистательно красива, хоть я и видел, что свет ее потерян. Бишимбаев же был отстраненным, вел себя дежурно. Пропала необходимость притворяться – наша драгоценная сестра, любимая дочь родителей, верная подруга, а для него – еще одна красивая пташка – теперь была в его клетке.
После кудалыка Салта с мужем пригласили меня в ресторан BAU – популярное место в Астане, которое принадлежало семье Бишимбаевых. Там они попросили помочь с регистрацией брака – в Казахстане такое заявление можно подать онлайн. Я работал в создании информационных систем, а сестра с мужем не до конца разобрались, как именно это нужно делать.
В итоге подать заявление не получилось – у Бишимбаева был незарегистрированный в системе развод, что не позволяло подать заявления от обоих на вступление в брак. Они с Салтой отнеслись к этому нормально, решили, что зарегистрируют брак после того, как Куандык все уладит.
Из-за их реакции мне тоже это не показалось чем-то предосудительным – в жизни всякое случается. Но вот нехорошее чувство в душе снова шевельнулось. Но Салта была полна любви и надежд, и до маленьких ошибок или преград ей дела не было.
Когда я уходил, она отвела меня в сторону и попросила не говорить родителям – они у нас более традиционных взглядов и обязательно бы сказали, что брак должен быть зарегистрирован. Я согласился и поддержал ее – как всегда делал.
В декабре 2022 года прошла церемония бракосочетания, на которой нам было запрещено фотографировать и снимать видео. Всем это показалось странным, но никто не отказался. Все камеры были заклеены белым скотчем и завязаны платками. Такое правило озвучил сам жених – сказал, что не хочет, чтобы материалы просочились в СМИ. И добавил, что делает это из уважения ко многим высокопоставленным гостям, которым тоже не пристало веселиться на свадьбах. Это звучало разумно, все согласились.
Когда я увидел Салту в свадебном наряде, растерялся. Но это не было умиление или восхищение – скорее непонимание. Салта скидывала в чат варианты платья, очень из-за этого переживала. Ее нравились элегантные утонченные платья, и она выбрала такое же – строгое, с закрытым верхом, но невероятно красивое. На церемонии же она появилась в открытом наряде, с глубоким декольте, с открытой спиной. Она все еще выглядела потрясающе – но теперь была похожа не на невесту, а на трофей, который с вызовом поставили перед гостями. Я осторожно спросил ее, что стало с платьем, которое ей понравилось. Она посмотрела на меня странным взглядом. Тихо сказала, что платье выбрал Куандык и настоял, чтобы она была именно в нем.
Через несколько дней после свадьбы молодожены пригласили меня в гости. Сначала все было нормально, но потом у нас с Бишимбаевым завязался спор об астрологии – начался с какой-то мелочи, но остановиться мы не могли до семи утра. Вернее, я был готов закончить этот разговор уже через пару минут, но Куандык в споре превращался в другого человека – азарт распалял его, как игрока. К семи утра мне было плевать и на астрологию, и на Куандыка, и на собственную правоту или неправоту, я хотел просто вернуться домой. К девяти я должен был появиться на работе, но Бишимбаев все не мог успокоиться. Он приводил новые аргументы, выруливал, гневно размахивал руками. Тогда я понял, насколько он несдержанный и азартный человек, который лучше умрет, чем проиграет в споре. Ему приносило какое-то изощренное удовольствие то, как он может лавировать, как выходит победителем, даже оказавшись в тупике. Такая черта в людях для меня всегда была непонятной, но то, какую опасность она в себе таит, я осознал лишь позже, когда непоправимое уже случилось.
Первая их большая ссора произошла в декабре – Куандык грубо, на матах разговаривал с сотрудником своего ресторана, Салта сделала ему замечание, потому что для нее это было неприемлемым поведением. С одной стороны, Куандык был владельцем и все разборки с персоналом касались только его. А с другой – человека унижали при Салте. А этого терпеть она никогда не могла.
В этой ситуации супруг сестры уже не играл роль одухотворенного, благочестивого человека. В нем открывалось что-то животное, агрессивное. Для него работники были людьми другого сорта, и для них он даже не старался что-то изображать. И всю сдерживаемую злобу он от души выливал на подчиненных. Думаю, именно тогда Салта трезво посмотрела на свой «брак».
Бишимбаев был человеком многоуровневым – он мог изображать теплый, понимающий подход, мог быть настоящим интеллектуалом. Но позже на одном нашумевшем видео из бара я увидел, как он требует виски. Даже я никогда не слышал от него таких выражений. Это был другой Куандык – развязный, грубый, властный. А может, не другой, а попросту настоящий.
В тот месяц Салта и Куандык пригласили меня на празднование Нового года. Я приехал около восьми вечера; дома уже были родители Куандыка, он сам, его дети и Салта. Сестра заметно нервничала – когда она накрывала на стол, у нее дрожали руки. На мой вопрос ответила, что хочет, чтобы праздник удался, чтобы всем понравилась сервировка. Я попытался успокоить ее, сказал, что все замечательно, но это не особенно помогло – она нервничала все больше.
Часов в десять зашли Бахытжан Байджанов с женой. Байжанов был дальним родственником Бишимбаева и работал на него. Они привезли подарок, Салта в ответ вынесла им какие-то духи. И тут Куандык внезапно взорвался, начал орать: «Какое право ты имеешь передаривать мои подарки?» Его лицо побагровело, ему было плевать, что рядом сидят родители, родные, я. Он орал на Салту, пока я хотел что-то сказать, отец Куандыка попытался его успокоить, попросил сесть. Но тот обрушился на отца матерной тирадой. Я был в шоке, никогда бы не позволил себе так разговаривать с собственным отцом. «Ты нам с матерью всю жизнь испортил!» – орал Куандык.
В комнате повисла тяжелая атмосфера. Мы все, взрослые люди, сидели и молчали, пока он орал. Это не было просто гневом, это была какая-то нечеловеческая ярость. Я никогда не видел таких сцен, для нашей семьи это было чем-то неприемлемым.
Мать Куандыка тоже не выдержала и вступилась за мужа. Сын обрушился и на нее, не жалея слов. Мне все это казалось каким-то сюром. Разве так можно? Разве это семейный ужин?
Ругань Бишимбаева длилась еще минут пятнадцать – он никого не видел и не слышал в этом потоке, поэтому все остальные просто сидели молча. Закончив, он вышел.
Чтобы хоть немного разрядить обстановку, я заговорил с сыном Куандыка, мальчишкой лет пятнадцати. Спросил что-то отвлеченное – вроде того, кем он хочет стать, когда вырастет. Парень быстро включился в разговор, будто забыв об истерике отца. Следом подключились бабушка с дедушкой, атмосфера начала понемногу становиться если не веселой, то хотя бы нормальной.
Приблизительно за пятнадцать минут до боя курантов Бишимбаев стремительно вылетел из квартиры, хлопнув дверью. Вскоре по видеосвязи позвонили наши с Салтой родители – поздравить и узнать, как у нас дела, поинтересовались, где жених. Чтобы лишний раз их не расстраивать, я сказал, что жених вышел, у него важный звонок.
Часы пробили двенадцать. Бабушка с дедушкой разрешили внукам открыть подарки, которые уже были подготовлены под елкой. Эти хлопоты и радостные крики детей даже как-то успокоили. Но Куандык вернулся и, увидев, что дети не дождались его, начал снова возмущаться. Для меня было странно видеть, что взрослый мужчина ведет себя как капризный ребенок, только вместо плача у него были ругань и общение на повышенных тонах.
Не желая больше слушать его капризы, я предложил Салте поехать со мной и продолжить празднование в компании моих друзей. Она отказалась, пообещала, что позвонит завтра. Наверное, боялась, что, уехав, вызовет еще более бурную реакцию.
Мать Куандыка вышла меня проводить. У двери она принялась просить прощения за поведение сына. Я сказал, что всякое бывает. Мне стало по-человечески ее жаль.
На следующее утро мы созвонились с Салтой: она рассказала, что, когда я ушел, Куандык перевернул праздничный стол. Звонила она уже из Алматы, откуда они с мужем собирались лететь в Грузию.
После новогодней ночи я понял, что в отношениях Салты и Куандыка определенно что-то не так. Мне не хотелось держать эти соображения при себе, и я поделился ими с родителями. Сказал: «Мы едва знаем этого человека, а он уже позволяет себе такое». Мы долго это обсуждали, решили пока держать руку на пульсе. Все-таки это была новая семья, со своими правилами и договоренностями.
После Нового года мы с Салтой стали видеться гораздо реже, но поддерживали связь звонками и в переписке. Они с мужем все время были в разъездах, как выяснилось позже – с подругами она тоже почти не общалась.
На 8 Марта я все-таки поймал ее, заехал поздравить, подарил ее любимые пионы. Она выглядела подавленной.
– Ты плохо себя чувствуешь? – спросил я.
– Ничего. Просто всю ночь не спала.
– Почему?
– Куандык мучил меня вопросами. А в шесть утра мы поехали к гадалке.
– К какой еще гадалке?
– Она очень сильная. Но принимает только в шесть утра. Мне кажется, на нас навели порчу.
У меня не было комментариев. Я не верил в подобное.
Две недели спустя, в канун Наурыза, праздника прихода весны, Салта прислала мне две фотографии. Это были селфи, на ее лице «сияли» огромные черные синяки под глазами, такие могли оставить только мужские удары кулаком в лицо. Это были бескомпромиссные раны, которые нельзя прощать. Дрожащими руками я еле набрал ее номер. Она не отвечала. Я позвонил Куандыку. Меня разрывало от злости.
– Какого ты творишь? – начал я.
Он был спокоен:
– Приезжай, поговорим.
– Жди во дворе.
Было очевидно, что эта встреча не будет походить на домашние посиделки.
Когда я приехал, Бишимбаева во дворе не оказалось. Я подождал какое-то время, потом зашел в подъезд и поднялся к ним на пятый этаж. Дверь мне открыла дочка Куандыка. Я спросил, где Салтанат, но девочка не знала. Мы обошли все комнаты – безрезультатно. Я набрал Бишимбаева:
– Ты где?
– Я сейчас поднимусь.
Скоро он как ни в чем не бывало появился, его дочка тут же ушла к себе. Я потребовал объяснений, уже не сдерживая себя в выражениях. Куандык спокойно сказал, что меня это не касается. Это их брак, и никто не должен вмешиваться в их отношения.
Я принялся искать Салту. Куандык продолжал твердить, что не знает, где она. Помню, что он схватил меня за локоть и потащил к двери. Но дальше я впал в ярость и почти не помню, что происходило потом, – я готов был уничтожить его. На суде Бишимбаев утверждал, что я схватил на кухне нож и полоснул его по руке. Я очнулся, только когда мы оба, обессиленные дракой, остановились. Нас окружали осколки, разбитые зеркала, перевернутая мебель. Переводя дыхание, я отправил фото избитой Салтанат матери Бишимбаева, потом позвонил ей и сказал, чтобы она открыла мессенджер и посмотрела, что ее сын сделал с моей сестрой. Она испуганно принялась меня успокаивать, сказала, что у них есть еще одна квартира в этом же доме, но на третьем этаже. У Салты были ключи, и, возможно, она там. Я начал спускаться, но Куандык попытался мне помешать. Мы сцепились, снова началась драка. Все это было кошмаром.
Квартира семьи Бишимбаевых занимала почти половину этажа, и Салта была в спальне, в самой дальней комнате. Двери были звуконепроницаемыми, на них не было звонка, она бы меня не услышала. Я был напуган до смерти. Стучал и кричал, но она не слышала. Я представлял худший исход. Когда наша жизнь превратилась в фильм ужасов? Где мы свернули не туда?
По геолокации было видно, что она находится в этой квартире, – мы всей семьей включили эту функцию, чтобы видеть друг друга. Это было удобно – следить за движением родителей на зимней трассе или помогать кому-то из нас найти телефон. Точка на карте не двигалась, я стучал все громче. Позвонил в МЧС, прокричал, что мою сестру избил муж и мне жизненно необходимо открыть дверь, потому что я не знаю, что с ней и в каком она состоянии.
Спасатели ехали. Минуты тянулись как вечность. Я не мог сидеть на месте; в этом страхе я так много раз дергал дверную ручку, что оторвал ее. Ручка отвалилась с обеих сторон, оставив на своем месте дыру. Я пытался позвать Салту через нее, уже ни на что не надеясь. Но к счастью, она проснулась и услышала. Она открыла, совсем не похожая на себя. Как изможденная бумажная куколка. Она прятала лицо. Но пожелтевшие синяки были видны даже с другого конца комнаты – они были огромны, ужасны. Только позже мы узнали, что Бишимбаев избил ее восьмого марта. В суде он сказал, что Салтанат приревновала его к девушкам, которым он рассылал цветы, и это вывело его из себя.
Я взял сестру за руку, боялся напугать еще больше. Я не знал, что делать, как исправить ситуацию, как спасти ее.
– Поехали домой, прошу.
Но она отстранила мою руку и помотала головой. И снова этот чужой голос заговорил формулировками, чье авторство я уже научился узнавать. Салта сказала, что никуда не поедет, что сама разберется со своими проблемами. Что не нужно вмешиваться. Я отменил вызов МЧС. И мы стояли в квартире. Весь шум внезапно стих. Я увидел в ее глазах решимость – Салта поставила все на кон, чтобы вырвать у судьбы свое счастье, и не собиралась сдаваться. Ей было все равно, она верила, что справится. И она не заметила, что с ее картины семейного счастья постепенно облезает краска, обнажая плесень и гниение.
Она попросила меня уехать. И я в полном опустошении и растерянности уехал. На ее лицо было страшно смотреть, но еще страшнее было понимать, что она все равно решает остаться.
Пока я был в дороге, Салта поднялась наверх и увидела, какой разгром мы устроили. Позвонила мне и начала ругать. Она винила меня во всем – в погроме, в том, что я устроил сцену, в том, что лезу не в свое дело. Мы впервые так серьезно поссорились. Общественность беспокоил вопрос о нашей с сестрой переписке в период той ссоры. У меня много раз спрашивали о подлинности этой переписки. Все сообщения настоящие, я представил их следствию без каких-либо изменений. Я тогда будто говорил с другой, совершенно незнакомой женщиной. Не со своей сестрой, которая всегда держалась уверенно и гордо. Не с той самодостаточной, спокойной Салтанат, у которой всегда были хорошие друзья и в принципе отличное окружение. Как можно так сломать человека? Как можно взять красивую, любимую всеми девушку и искромсать все, чем она была? Какие слова и манипуляции нужно было применить, чтобы она перестала верить себе и начала верить словам какого-то подонка, который никогда даже мизинца ее не стоил?
Салту в те дни страшно эмоционально шатало. Мы много общались, но не могли прийти к чему-то стоящему: ее отношение ежеминутно менялось – она сначала обвиняла меня, потом просила прощения, потом винила себя – и так без конца. Но ни разу она не обвинила его.
Я предложил единственный выход, который она могла рассмотреть, – обратиться к психологу. Даже нашел специалиста в Астане – его звали Арман, и он помогал жертвам бытового насилия выйти из трудной ситуации. Сейчас, после всего случившегося, я понимаю, что в ситуации, подобной той, в которой оказалась моя сестра, психолог нужен в первую очередь. Бесполезно взывать к здравому смыслу, бесполезно просить о чем-то – нужно хватать за руку и вести к специалисту, потому что человек уже над пропастью, и она уже затягивает его, заглушая голоса близких.
Салта с мужем сказали, что обратятся к психологу. Но Куандык настоял, что психолога он выберет сам. Он нашел специалиста из России, незнакомого с нашим контекстом и менталитетом. Наверное, боялся огласки. Салта говорила, что на сеансах ее постоянно выставляют виноватой во всем, и после третьего сеанса она перестала посещать этого психолога. Но взяла с мужа обещание, что он продолжит терапию, и какое-то время он действительно ходил.
Тот период был нервным. Я не мог показать фото Салты с синяками родителям, но о скандале дома у Бишимбаевых знали все. У меня по сотне раз на дню спрашивали, что мной двигало, почему я, обычно совершенно не агрессивный человек, так себя повел, о чем думал?
Мне кажется, мама сразу поняла, что все это случилось не просто так, но не высказывала своих опасений. Для папы же драка с погромом была совершенно непонятной, он был сильно возмущен и в конце концов решил, что в тот день я был пьян. Я оказался меж двух огней: с одной стороны, мы переписывались с Салтанат каждый день, она продолжала то извиняться, то защищать мужа. Но мое беспокойство было больше, чем все обиды, поэтому я терпел, просил вернуться домой и забыть все это. С другой стороны, отец все еще давил на меня, требуя объяснений моего отвратительного поведения.
В эту же неделю я узнал, что Назым, бывшая жена Бишимбаева, мать его детей, написала на меня заявление в полицию. К этому я отнесся с пониманием – дети видели драку, и любая мать так бы отреагировала. Все это навалилось одновременно с трех сторон, и я впервые не знал, как правильно поступить.
Эту историю позже закрутили так, что уже сама Назым защищала меня. Однажды утром я открыл новости. Меня обвиняли в том, что я ворвался в дом Бишимбаевых. На такое невозможно отреагировать спокойно.
Позже родители все-таки увидели фото с побоями. Как я и ожидал, для них это стало настоящим шоком. Никто из них даже голоса не повышал на дочь, это разбило им сердца. Они не хотели лезть в семью Салты, но и оставаться в стороне не собирались. После долгих переговоров было решено, что и Салта, и Куандык обязательно пройдут курс психологической помощи.
Но я во все это уже не верил. Для меня святость их брака была разрушена в тот день, когда я получил фото синяков. Компромиссов быть не могло. Поэтому я сказал родителям, что знать этого человека не хочу и делать вид, что все забыто, даже ради сестры, не буду. Общаться с ним ни в каком виде я не хотел.
Наступил хрупкий мир. Салта больше не жаловалась на ссоры или побои, но и видеться мы стали значительно реже. В день ее рождения, 15 мая, я, как обычно, хотел приехать и подарить цветы, но Салта написала, что они в BAU вместе с мужем, намекая, что мне не будут рады. Я просто отправил доставку, не желая усложнять ей жизнь.
Теперь, в наши редкие встречи, я внимательно всматривался в ее лицо, с беспокойством смотрел на руки. Да, синяки уже давным-давно прошли, но они словно навсегда застыли там, где он их оставил, как шрамы, которые были видны только мне. Сестра просила не беспокоиться, убеждала, что теперь у них все хорошо. Да, они ссорятся, но без драк; ищут способы нормально жить вместе.
Наша мама после тех самых фото была на моей стороне и считала, что я поступил с Куандыком правильно, – за своего ребенка она бы расправилась суровее. Мы надеялись, что теперь Бишимбаев усвоил урок, что теперь он знает, что Салта никогда не будет покинутой или одинокой. У нее есть семья, которая будет бороться за нее до конца.
Мир продолжался. В подтверждение своего счастья Салта, словно отчеты, отправляла нам фотографии с детьми, карточки из совместных путешествий. И пока эти фото приходили, мы жили в относительном спокойствии. Я не верил ни фотографиям, ни теплым словам Салты о муже – красивыми фразами и картинками мое мнение о нем было не исправить.
Уже на суде сторона защиты подсудимого попросила меня предоставить телефон, и, когда они принялись досконально изучать фотографии, которые там были, адвокат Омарова вдруг сказала: «Смотрите, это же синяк!» Когда они стали рассматривать фото более внимательно, выяснилось, что на всех видны синяки и следы от пальцев. Адвокаты Бишимбаева утверждали, что определить телесные повреждения невооруженным глазом невозможно. Экспертиза выяснила, что синяки и гематомы действительно были. Тогда я понял: Салта защищала нас до последнего и молчаливо проходила этот ад в одиночестве, никому ничего не сказав, ни у кого не попросив помощи. В дальнейшем именно экспертиза и четкие показания судебно-медицинского эксперта Халимназарова сыграли ключевую роль – он смог донести до всех присутствующих весь ужас телесных повреждений и опровергнуть доводы защитников Бишимбаева о падении, несчастном случае и других версиях защиты.
Летом следующего 2023 года Салта с мужем сообщили, что хотят сменить обстановку. Для Салты это всегда сопровождалось надеждой – она говорила, что в путешествиях и разъездах их жизнь всегда налаживается, они меньше ссорятся. И она жила ради таких моментов – мирных, безопасных и радостных, которых у них становилось все меньше. Куандык предложил пожить сначала в Алматы, а потом в Шымкенте, с его родителями.
Меня эта новость насторожила. Доверия ни к Бишимбаеву, ни к его родителям не было. Он плевать хотел на их мнение, был в своей семье капризным господином. Если что-то случится в Шымкенте, помочь будет гораздо сложнее. Этот город находится на самом юге Казахстана, почти в полутора тысячах километров от Астаны.
Родители Бишимбаева говорили, что так им будет проще помогать молодой семье, обещали за ними присматривать. Этому я тоже не верил. Предложил Салте с мужем пожить в доме наших родителей.
Тревожных звонков в тот период было много, но никто не мог и подумать, что какой-то из них может стать последним. Надежда неистребима, но она нас и погубила.
Салтанат позвонила Анаре ночью. На этот раз в ее голосе уже не оставалось компромиссов – она почти шепотом просила ее забрать. В трубке повисла тишина, потом послышались крики и голос Куандыка: «Хватит названивать своей Анаре!» И звонок завершился. Чуть позже Анара встретилась с Салтанат в кафе, сестре удалось вырваться, пока муж уехал на день в Алматы. Наверное, тот день и стал началом конца. Салта пришла в кафе, пряталась в одежде, все пыталась закутаться. На ее шее были свежие следы, которые может оставить только грубая веревка. Всю ситуацию на тот момент никто не знал, а то, что мы знаем, узнали из показаний Анары. Было решено: если мы не спасем Салту сейчас, будет слишком поздно. И мы были готовы организовать для нее побег, и плевать, кто и что скажет. Мы единственные видели и понимали, что творится за красивой картинкой их жизни.
Я заказал сестре билеты, оформил регистрацию. По ее прилете в Астану в середине июля мы встретились в любимом кафе. В этот жаркий безветренный день город был уставшим и душным. Салта всегда создавала вокруг себя пространство мягкого света, будто только для нее где-то спрятаны софиты. То, как она улыбалась, как поправляла волосы, как мягко говорила – все всегда было подсвечено. Даже когда мы росли, это тихое, но непобедимое сияние всегда было рядом с ней. Иногда оно злило, иногда я не мог поверить, что этот островок света – мой родной человек. И поэтому, когда она зашла в полупустой зал, я опешил. Сияние пропало, она выглядела так же, но для меня разница была очевидна. Она попыталась спрятаться за улыбку, но тщетно – это была тень моей лучезарной сестренки, было больно смотреть, во что она превратилась и как несчастна была за своей идеальной улыбкой. От моих встревоженных вопросов она лишь отмахнулась, промолчала и про побои. Но после долгого задумчивого молчания вздохнула:
– Он тиран.
И потом из нее полилась тихая правда – о постоянном контроле, вспышках ревности, вечных вопросах, давлении. Салта спросила:
– Что мне теперь, развестись?
И я чуть не закричал на всю улицу:
– Да!
Я давно ждал этих ее слов, ее готовности принять факт, что это несчастливый брак, что ничего не изменится. Мое сердце было разбито. Я правда мечтал о том, чтобы она была счастливее всех нас, и никогда не мог подумать, что придется ее спасать.
Она уехала к родителям. Стало спокойнее – она наконец уйдет от Куандыка, восстановится, сможет жить как прежде. Я помогу, родители помогут, и мы справимся, как всегда справлялись.
Но ничего из этого не произошло. При следующей встрече, как-то между делом, она виновато сообщила, что вернулась к Куандыку. И тревога вновь вернулась, хотелось спрятать ее, как маленькую, но я не мог – она была взрослым человеком.
– Ты же сама решила уйти. Что произошло? – спросил я.
Она лишь пожимала плечами, говорила что-то невнятное, словно спорила сама с собой. Я метался, все это казалось болотом, и каждое движение затягивало ее саму и всех нас все больше. Я не понимал, почему она не решается, что вообще ею движет. Все уже было готово: квартира, билеты, перевезены все вещи. Осталось поставить точку. Поэтому я мог только настаивать:
– Ты ведь понимаешь, что из этого ничего не выйдет. Ты же сама говорила, что он тиран, не дает тебе жить и принимать решения. Что это за жизнь? Тебя никто никогда не сдерживал, слова поперек не говорил, ты образованная девушка, у тебя и так все будет, все это не для тебя. Так жить – все равно что умереть.
Уже сейчас, после сотни просмотренных дел, разговоров с психологами и специалистами я понял, почему она так себя вела. И мне нужно было быть мягче, умнее, не давить и не обвинять. Но тогда я этого не знал.
Он истязал ее. Издевался. После того как Салта прислала мне фото с побоями, он снял ее на видео голой – как компромат, чтобы никто не мог использовать фото с побоями против него. И у меня в работе часто возникают такие кейсы, когда девушек снимают на видео их мужья и потом шантажируют.
В сентябре Салта узнала об измене мужа. В слезах рассказала, что дома в постели нашла следы чужой помады и тонального крема, а в урне – два использованных презерватива. Тогда она собрала вещи и ушла. И я бы никогда не поверил, что моя сестра может такое простить – для нее семья и верность были всем. Но в октябре мама скинула фото – на нем сестра и Куандык во второй раз провели неке (обряд венчания). Мы с родителями узнали об этом спустя три недели, Салта просто нам этого не говорила во время разговоров и встреч.
Пока для нас это была жизнь, для Бишимбаева все происходящее было игрой, где он продумывал шаги и расставлял фигуры и ловушки. И это видео стало его личным козырем, из-за него Салта так неожиданно решила вернуться, но никто из нас об этом на тот момент не знал и не понимал, что происходит. О видео я узнал от подруги Салты. Сестра рассказала о нем только ей.
В начале ноября наши родители, как обычно, планировали приехать в Астану – они навещали нас раз в месяц и всегда привозили гостинцы для меня и Салты. В этот раз она попросила их привезти для Куандыка его любимое мясо.
Пятого ноября Салтанат пригласила родителей в BAU. Я заходить не стал – желания не было, кроме того, я был персоной нон грата в этом месте. Я рассчитывал, что сестра выйдет сама, – я как раз привез ей пауэрбэнк, который она просила. Но ее я так и не дождался; спустилась официантка и сказала, что Салтанат не сможет выйти. Пожав плечами, я уехал по делам. Чужая семья – потемки; не хотелось никому портить настроение. Родители провели в ресторане весь вечер, а к одиннадцати я приехал их забрать. Они были довольны, наперебой рассказывали, что встреча прошла великолепно, что Салта и Куандык выглядели очень счастливыми. Мама была особенно рада, что у них все наладилось.
А потом наступило девятое ноября.
Ночью с 8-го на 9-е позвонила Салта. Сказала, что уходит от мужа и сейчас приедет ко мне. «Наконец-то, – подумал я. – Неужели это случилось?»
Прождал ее около получаса, но не выдержал – написал, спросил, едет ли. Она не ответила. Иногда она могла сказать, что приедет, но в итоге поменять планы. Поэтому я уснул. Сквозь сон услышал звонок – Салта позвонила коротким вызовом. Перезвонил – без ответа. В первый раз, в 00:40, она звонила из BAU, после чего точка ее локации переместилась в соседнее здание, там было несколько приличных ресторанов и гостиница. Мне нужно было вставать в семь утра, и я подумал, что Салта решила меня не беспокоить.
Сон был прерывистым, я проснулся раньше будильника в семь утра, еще сонным проверил точку локации Салты. Точка оставалась там же. «Хорошо, – подумал я. – Проснется, ответит».
На 9 ноября у меня была запланирована важная встреча с делегацией из Германии. Я проснулся с жуткой головной болью. Взглянув в зеркало, увидел, что правый глаз залило кровью. Мама потом говорила, что у нас с Салтой настолько сильная связь, что крупица ее физических страданий передалась мне.
Я ушел на работу, но состояние было странным, меня охватила какая-то болезненная слабость, и я отпросился в середине дня. Салта все не писала. Я открыл мессенджер: мое сообщение было прочитано ею в половине второго. Возможно, вчера был насыщенный вечер, отсыпается. Ответит позже.
Я бы хотел сказать, что чувствовал, понимал, что случилось непоправимое, что день был тревожным. Но это был непростительно обычный день: люди ругались на дорогах, дети бежали из школы. Обычная погода, типичная рутина города и всегда радостные ведущие на радио в пробках. Вечером мне внезапно позвонила подруга Салты из Павлодара.
– Это правда?! – ее голос почти сорвался на тревожный крик.
Это была последняя минута жизни, где жизнь была простой и понятной. И я бы хотел вернуться на машине времени за день до этого звонка. Все исправить. Наплевать на правила приличия. Не отмахиваться.
– Успокойся, – сказал я. – Что правда?
– Открой WhatsApp.
Не отключаясь, я зашел в мессенджер. Первое сообщение. «Куандык Б. убил Салтанат Нукенову в ресторане BAU».
Перечитал трижды. Положил трубку.
Нет. Это, скорее всего, неправда. Это не официальное сообщение, а внутренняя полицейская сводка. Конечно, это фейк. Какие сволочи вообще додумались так написать?
Мозг моментально начал успокаивать сам себя разными теориями: наверное, кадры с их свадьбы просочились в СМИ, люди снова вспомнили о Куандыке и запустили очередную утку о нем. Многие с удовольствием были готовы обсудить его криминальное прошлое и повторить сотню раз заданный вопрос: почему он вообще на свободе?
Салта не брала трубку. Точка на карте показывала, что она дома. Конечно, это неправда. Написали, что это произошло в ресторане, а она дома, в безопасности. Сейчас закончит свои дела, позвонит, скажет: «Кошмар! Чего только не напишут люди!»
Я поехал к ней домой. По дороге пытался дозвониться Бишимбаеву, потом Байжанову – они не отвечали. Каждый гудок звучал как тревожная сирена и оглушал. Что же произошло? Где ты, сестренка?
Подъехав к их дому, я посмотрел на окна. Свет не горел. Я взлетел на пятый этаж за минуту, но каждая ступенька ощущалась вечностью. Вокруг было невероятно тихо. Позвонил Салте – вдруг услышу ее телефон? Но нет, тишина.
Я спустился на третий этаж, во вторую квартиру, позвонил, постучал. Безрезультатно. Решил: сейчас позвоню в полицию. Скажу им, что мне пришло странное сообщение, подтвердите, что вы ошиблись. Нажимать на кнопку вызова было невыносимо. Пожалуйста, не отвечайте.
На вызов ответили моментально. Я объяснил ситуацию.
– Кем вы приходитесь Салтанат?
– Брат.
В трубке повисло молчание. Оператор откашлялась и осторожно сказала:
– Примите мои соболезнования. То сообщение – правда. Вам нужно приехать в BAU.
Я положил трубку. Конечно, оператор ошиблась, сколько у них там вызовов! Скорее всего, снова что-то напутали. Наверное, им передали неправильную информацию, а они разнесли ее дальше. Я же знаю, она дома. Она в порядке. Никто ее не убивал. Все хорошо. Все хорошо.
Я вызвал такси и вышел на улицу. Позвонил отец. Мы оба пытались говорить спокойно. Оба не верили ни единому слову. Я рассказал все, что знаю.
В такси я начал просматривать все доступные новости. Никто об этом не писал. Я же говорил – это все очередной фейк, СМИ бы точно уже гремели. Я держался за этот аргумент, как утопающий – за соломинку. Но это все, что у меня было. Каждую минуту мне звонили – друзья, знакомые, родные, братья, сестры. Каждого я пытался успокоить, повторял, что не нужно паники, я еду на место, все узнаю. Но каждый встревоженный голос разбивал всю мою уверенность.
Я зашел в здание, где находился ресторан. Люди в форме о чем-то переговаривались, вся территория была перекрыта. Сейчас подойду, скажу, что я брат Салтанат и приехал ее забрать. Наверное, ей плохо, ей нужно в больницу, поэтому все эти люди здесь. Зачем еще им быть здесь?
Я подошел и спросил, где Салтанат. Двое мужчин посмотрели на меня с сочувствием.
– Ваша сестра мертва, ее убил муж.
Я кивнул и отошел к стене. Слова медленным туманом доходили до мозга. Я сполз по стене, присел на корточки. Весь мир начал распадаться, и мне не за что было держаться. Стены вокруг поплыли перед глазами. Какая-то часть меня тихим рациональным голосом просила собраться. Нам нужно позвонить отцу, нам надо сказать остальным. Другая часть меня рвалась на части и тоже умирала – все внутри залила боль, заставляя тело неметь.
Кое-как позвонил отцу. Взяв трубку, отец уже плакал. Я сказал: «Это правда». Услышал, как закричала мама. Я тонул, все поплыло. Звуки с поверхности доносились до меня каким-то невнятным шумом. Пузырьки воздуха вырывались из груди, отсутствие воздуха жгло легкие. Я перестал понимать, где нахожусь, кто эти люди, почему ко мне подходят родные и друзья. Будто мое сознание покинуло тело, и все происходило на автопилоте.
Я смотрел, как я сам рвусь наверх, кричу, а потом шепчу. Прошу пропустить меня к сестре. Люди осторожно, но строго оттаскивают меня, говорят, что там работают криминалисты. Они ведут меня куда-то – нужно проехать с ними в РОВД. Куандык уже на освидетельствовании.
Меня довели до машины. Я не могу ни плакать, ни дышать. Толща воды давит на меня сверху, и череп почти трещит от ее тяжести. Куда-то привезли. Полицейские задают какие-то вопросы. Их слова пробиваются сквозь воду. Мне нужно собраться и отвечать.
Родные отвезли меня домой и уложили спать, я не мог спать, лежал без движения, все вокруг начало плыть, и я стал проваливаться в кровать, как в бездну, ощущая лишь медленное, но верное падение куда-то на дно. Падение длиною в ночь.
Время шло бесконечно. Наступило утро. Приехал папа. Он тоже не спал всю ночь, его лицо было бледным. Мы поехали в морг, нам сказали, что нужно присутствовать на вскрытии. Мне хотелось спрятать папу, чтобы он не слышал этих слов, каждое из них словно забивало гвоздь в душу.
На вскрытие мы не попали. Для этого требовались санкция следователя и его личное присутствие. Нужно было понять, какой следователь работает по нашему делу. Но ни один из списка не брал трубку, и мы с папой, убитые горем, уставшие и все еще отрицающие ужас этой ночи, пытались понять, как нам быть.
Мы увидели Салтанат, когда нам уже выдали тело. Ее было невозможно узнать, лишь отдаленно тело напоминало мою маленькую, красивую, веселую сестренку. Смерть обезображивает. Кажется, харизма и сияние живут в душе, после смерти они исчезают.
Никогда не будешь готов увидеть такое. До последнего будешь врать себе и придумывать миллион оправданий. Но вдруг твой самый близкий человек, твоя родная кровь и радость, становится холодным жестоким словом «тело». И ты ничего не можешь с этим поделать.
Дальше начался настоящий хаос. Управление полиции Астаны забрало дело себе. Информация дошла до СМИ, и все заголовки были только об этом. Сначала имя Салтанат не упоминалось в заголовках. Только «убийство», «Бишимбаев». Многие подумали, что убитая – это Назым, бывшая жена Куандыка.
Похороны было решено провести в Павлодаре, на родине Салтанат. По традиции сначала должна была пройти процедура омовения тела, после чего родные и близкие могли попрощаться с покойной.
Пока мы ждали выдачи тела, принимали соболезнования от родных, приехал и отец Куандыка. Его появление что-то разблокировало во мне, я словно очнулся, но от острого укола ненависти. Любое упоминание этой проклятой семьи было издевательством для меня. Но ему хватило ума прийти сюда, подойти к моему отцу, начать ему что-то объяснять, еще и горестно качать головой. Ты привел в мир это отродье, так почему стоишь здесь и считаешь, что имеешь право выражать соболезнования?
Мне было не до любезностей, я потребовал, чтобы его выпроводили в эту же секунду. Ему здесь не место. Помню, дядя начал меня успокаивать, взывать к разуму и спокойствию. «Сабр, сабр, сабр», – повторял он. Какое еще терпение? К чему все эти слова? К чему изображать благородство, когда наш мир разрушился из-за этой семьи?
Я был человеком, который потерял родную сестру. А вокруг был мир, который требовал собраться, сохранять лицо. Принимать соболезнования и кивать. И мир давил невероятным грузом. Дядя сказал:
– Посмотри на своего отца. Он держится молодцом.
И это было правдой. Я понятия не имел, откуда папа брал силы, но он действительно держался с достоинством. Хоть его глаза были полны невыразимой боли и уже покраснели от горя, лицо сохраняло ровное выражение. Я подумал: чего это спокойствие будет стоить ему завтра? Сколько лет жизни он потерял за эту ночь?
Когда все-таки открыли лицо Салтанат, отец подошел попрощаться. Отец Бишимбаева, которого я так и не смог прогнать, тоже подошел, попытался взять папу за руку, но папа отшвырнул его руку.
И если для других это была страшная новость, мы будто тоже были мертвы.
Никто, кроме нас, не пел с ней песен. Никто, кроме нас, не слушал ее волшебные истории. Никто, кроме нас, не видел, как она росла. Как превратилась в прекрасную женщину. Как ярко озаряла наши жизни, пока одна тварь не решила украсть ее свет, красоту и жизнь.
Похороны состоялись 11 ноября. Когда утром тело выносили из мечети, ко мне подошел один из родственников и сказал:
– Родители Бишимбаева приехали.
Я ненавидел их всем сердцем. Вся моя любовь к сестре теперь была темной густой ненавистью ко всей этой семье. И они были предупреждены, что, если не хотят проблем, пусть лучше не приходят. Но они все-таки явились. Старшие родственники все повторяли: «Сабр, сабр». Сказали всем мужчинам, что это ради Салты – мы должны ее достойно проводить.
Ради Салты в последний ее день на этой земле мы были готовы на все.
После похорон мы отправились в ресторан, где были организованы поминки. Мне написали, что по Сети уже гуляют новости о том, что были восстановлены видеозаписи, на которых Салтанат в пьяном виде, что она якобы находилась под действием нейролептиков и умерла от передозировки, а наши семьи и вовсе примирились. Пока мы были заняты трауром и соответствующими церемониями, кто-то действовал быстро и нагло. Инсинуации плелись молниеносно, у нас не было времени ни на один спокойный вдох – каждый день приходило что-то новое, грязное и все более ужасающее.
Как я полагаю, родственники Бишимбаева приехали специально – чтобы попасть на кадры и подтвердить информацию, что семьи договорились. Но об этом и речи не могло быть.
Никаких фотографий сделано не было – на похоронах было слишком много народу, около пятисот человек, и это затрудняло съемку. Ну и мало кто додумался снимать что-либо. В числе приехавшей родни была и Карлыгаш – жена двоюродного брата Куандыка; она казалась мне адекватной. У нас всегда были приятельские отношения. И даже в этот момент я не нашел для нее зла, она не виновата в том, что произошло. Поздоровавшись, она обняла меня, шепнула:
– Прости его.
От шока я грубо ее оттолкнул. Выругался. Простить? На похоронах своей растерзанной сестры еще и прощать убийцу? Она вдруг опомнилась, принялась извиняться. Я сказал, что не нуждаюсь в ее соболезнованиях.
По дороге в Астану мы пытались говорить на отвлеченные темы. Нам нужен был хотя бы самый маленький луч чего-то светлого или хотя бы нормального. Но любые разговоры все равно возвращались к Салте. Она была во всех наших радостных историях, все воспоминания были окрашены ее теплым смехом.
Мама понимала, что я за рулем, что нужно следить за дорогой, что плакать не время. Но я обнимал ее молчанием, она тяжело вздыхала, но за вздохами я слышал крик, растянутый на целую жизнь.
Отец молчал, и его молчание ранило меня. Он, как и многие казахские мужчины, более сдержан, старается в любой ситуации «быть мужчиной». И сейчас он тоже изо всех сил пытался держаться – ради семьи. Но все это было только во вред – позже он пролежал десять дней в больнице и даже потом дома не мог заснуть из-за постоянных скачков давления. Он любил Салту той самой нежной и бессмертной любовью, которой любят отцы дочерей. И я даже не мог представить, через что он проходил. Салту ему не заменит никто.
Бабушке мы ничего не сказали. Ей 89 лет, такого удара она не перенесет. Даже сейчас, когда она спрашивает, как дела у Салты, мы говорим, что все хорошо, просто уехала. И это такая игра в мир. По ее мудрому прищуру мне иногда кажется, что она все понимает, и знает, и ждет, когда мы сами скажем правду. Но она не спрашивает, и в ее присутствии словно еще есть счастливое место, где Салта жива. Просто уехала очень-очень далеко. Мне бы так хотелось иметь бабушкино неведение обо всем, что происходит.
Ужасным в Бишимбаеве был не только его поступок, но и то, как быстро его окружение начало заниматься сбором денег и подготовкой. Он будто был центром трясины.
Адвокаты сменялись несколько раз. Куандык требовал гарантий, что с него будут сняты все обвинения. Никто таких гарантий дать не мог, поэтому их увольняли и нанимали новых. Новые изучали дело, говорили ему то же самое. И все повторялось. После смерти Салтанат Казахстан стал свидетелем масштабной, грязной и беспринципной информационной войны. Но все вбросы были шиты белыми нитками – дело было громким. На каждое нападение мы выходили с опровержением, с доказательствами своих слов.
Опороченное имя – ничто, когда ты только похоронил родного человека, поэтому все низкие заявления, махинации, камни и грязь со всех сторон задевали меня не так сильно, как могли бы. Да, нас хотели «информационно» убить, когда мы и так были едва живы. Я никому ничего не хотел доказывать, играть в это все, отвлекаться на то болото, которое было «заботливо» создано вокруг моей семьи. Я должен был сказать правду и обосновать ее. Иногда в новостях появлялась такая откровенная чушь, что даже те, на кого она была направлена, задавались вопросами.
В наших руках была только одна правда. В руках стороны убийцы – кривда, постоянно меняющая лица. У них были тысячи карт, они пробовали каждую, крутили факты, как хотели, не боясь ничего – ни совести, ни суда, ни Бога. Наша семья будто была в аквариуме, и те самые люди наблюдали за нами и ждали, как шакалы с горящими глазами, когда же найдется маленькая трещина, чтобы разбить нас окончательно.
Первым информационным вбросом была информация о нейролептиках и алкоголе. А потом и вовсе начался снежный ком: чиновник Ертысбаев внезапно сказал, что против меня заведено дело за распространение ложной информации. Я узнал это из новостей, но ко мне никто не приходил, не задавал вопросов. И дела не было. О Бишимбаеве даже писали как о несчастном и обманутом – мол, Куандыку обещали другой срок в обмен на открытое дело. Меня даже пытались сделать педофилом.
Не представляю, какие суммы нужны были, чтобы закрыть глаза на свою человечность и взяться за такую работу, но понимаю, что они были огромные. Нам рассказали, что родственники Бишимбаева начали продавать имущество. Вбросы делались регулярно – машина работала. Наше горе вскрыло много проблем, в том числе показало, какие СМИ берут деньги, а какие работают честно.
Но был и положительный момент. Огромное количество сопереживало нам, нам писали письма поддержки, предлагали очень много помощи. Мы чувствовали, что не одни. С нами был уже не только Казахстан, но и – постепенно – весь мир. Одной из первых иностранок, поддержавших нас, стала Гоар Аветисян, и ей я благодарен до сих пор. Она осветила нашу историю правдиво и искренне, хотя совсем не обязана была это делать. За это некоторые представители российских СМИ обвинили ее в экстремизме, а меня – в поддержке от разных иностранных фондов.
Мы же берегли остатки сил. Все наше горе, всю нашу нерастраченную любовь к Салте мы решили направить на борьбу. Это все, что нам оставалось. Салту было не вернуть, но мы могли восстановить справедливость. И пойти против всего – обмана, непотизма, связей и власти.
Но прежде, чем рассказать о суде, который, по ощущениям, забрал несколько лет наших жизней, я хочу привести рассказ самого убийцы. Он единственный, кто знает, как все было на самом деле. И, к сожалению, он тот, кто видел последние минуты жизни Салтанат. Может быть, это покажется парадоксальным, но именно через мутную призму его лжи яснее стала настоящая картина произошедшего – разумеется, для тех, кто умеет критически мыслить и увидел общую картину.
Мне не нужно было ничего придумывать – Бишимбаев сам прекрасно показал, каким человеком всегда был. На суде он держался невозмутимо, говорил спокойно и вежливо, даже пытался быть обаятельным, хотя это и выглядело невероятно фальшиво. Его речь, зафиксированную на видеозаписи с судебного заседания, я привожу здесь без изменений, разве что с незначительной стилистической правкой, не искажающей смысл сказанного. Все, кто смотрел суд, наверняка уже смогли составить мнение об этом человеке. Пусть у читателя тоже будет такая возможность.