Июль, 2008

Середина июля. Градусов тридцать, безветренно. За окном виды как с лубочных картинок. Ровная дорога, немного голубого неба. По обочинам много травы с ковёрными цветами. Задумчивые деревья утопают в зелени, тянутся вверх. Изредка вспыхивают бабочки, добавляя красок в унылую палитру Урала. День в самом разгаре, но духоты не чувствуется. Короткое лето здесь не успевает ошпарить жарой, оно только напоминает о себе, словно ставит горячую запятую в годовом повествовании.

Какая-то собака, длинномордая, рыжая, с пышным хвостом, движется вдоль полосы леса. Уж не лиса ли? На ходу поворачивает морду к дороге, протяжно воет, словно поёт песню. Шарахнулась от потока воздуха, оставленного встречной фурой, шмыгнула в едва заметный провал меж деревьев. И только чёрный блеск глаз ещё несколько секунд исчезал в тени колким мерцанием.

Ася сама не заметила, как заулыбалась. Дорога возвращала в детство. Ровная, лёгкая дорога воспоминаний. Скоро впереди покажется город, улица Ленина, главный проспект, где полгода всей школой высаживали кусты и деревья. Балованные мягкой таёжной землей, в городе они приживалось плохо. Около двух лет пересаживали сухостой. Приходилось очищать землю от строительного мусора, избытка гравия и щебня. Копались в грязи, попадали под первый снег. Красными от холода руками Ася держала хилый ствол, пока одноклассники мхом, корой, чернозёмом теплили корни берёзы. После такой великолепной подушки берёза легко приживалась. Все тогда были радостны и беззаботны. Никто не знал, что страну ожидали перемены со всеми сопутствующими развалами.

Показался пост ГАИ. Надо же! Устоял? А зачем? Здание построили давно, но никто ни разу не видел там гаишников. Так и стоял как ориентир скорого поворота на Новый город.

Проскочили мимо.

– А в город? – схватилась за сумку Ася. – В Новый город разве не заедем?

– А надо? – чуть притормозил Юрий.

– Ну дак, – растерялась Ася. – Пообедали бы.

– Может, на обратном пути? – обернулся дядя Гена. – Сначала дело сделаем, а потом вернёмся, спокойно поедим.

– Так-то да, – и настроение у Аси испортилось. Поняла, что соскучилась по аллее, школе, дому. Даже не ожидала, что будет так тоскливо. Тяжело, что ли, прокатиться через город? На машине минут пятнадцать.

– Ну так чё? – уточнил Юрий, обернувшись в салон. – Чё делать?

– У тебя же полный пакет бутербродов, – дядя указал на ответ.

– А вы разве не хотите пообедать? – обратилась Ася к водителю, втайне надеясь на его поддержку.

– Не, я в дороге только батончиками заправляюсь. Безопасно.

– Давайте на Верхнюю Губаху, а потом в Новый город вернёмся, – тускло согласилась Ася, положила сумку обратно на сиденье.

За окном увидела чистенькое здание из силикатного кирпича. Уже давно, когда они переехали из Верхней Губахи в Новый город, роддом перепрофилировали в городскую больницу, но Ася до сих с этим не смирилась.

– Это роддом, где я родилась, – запоздало показала Ася на здание.

И не заметила никакой реакции, всем было наплевать.

Дорога свернула налево – к гаражам АТП, направо – на Верхнюю Губаху, позади остался утёс со страшилками. Расстояния, длинные в детстве, сейчас сократились до стенографической скорописи. Конечно, этому способствовала хорошая асфальтовая дорога. Раньше по весне она раскисала, как тесто из муки без клейковины. В густой грязи машины едва ворочали колёсами. Тут и там гнездились дорожники, неторопливо перебирали брусчатку, которой мостились дороги. Как правило, весна выдавалась поздней, хмурой. Только к июню все оттаивало, да и то не везде. Изголодавшиеся по солнцу, люди бросали подстилки на холодную траву, кожей терпеливо вбирали слабые лучи солнца. А рядом, за кустами таился вечный – с ледяной грязной коркой – снег. Всем в радость. Некоторым везло, сгорали до одури. Появлялась возможность предъявить бело-красную границу загара. Напропалую врали, что с югов. А как же! Всё как у людей: авропа, мать твою! И ничего, что потом дня три не спали, тело пузырилось волдырями, через неделю кожа сходила пластами, вместе с майками. На просвет эта кожа была дырчатая, серая, прозрачная. Её сдирали чешуйками, рваными слойками, скатывали в шарики, складывали в горки…

Мелькнула Крестовая гора, незнакомый длинный металлический забор, поворот к коксохиму, а вот и сам завод: река, уголь, рельсы, вагоны, труба с факелом, отремонтированные корпуса, островки зелени.

От упарки кокса в небо густым белым шаром пошёл сброс пара. Красиво, страшно и жарко: внутри, наверное, не меньше тысячи градусов.

У развилки под горнолыжным спуском Юрий притормозил. Дорога раздваивалась: одна вела в обход по мосту, вторая – напрямик, вдоль берега Косьвы, через деревню. «А как называется деревня? – думала Ася. – Бог мой! Забыла! И спросить-то некого».

Да, название забыла, а саму дорогу – нет. Эта старая заброшенная дорога известна Асе, может быть, как ни одна другая в мире. Хоженая-перехоженая в любое время года. Каждый спуск, косогор отложился в памяти, как заученные стихи Пушкина. По запаху определяла коксохим или баню, по звуку – автомобильную дорогу или шахтёрский перекат над рекой, по тросам которого круглосуточно челночили навесные вагонетки. От шахты к железной дороге гружённые углем вагонетки натужно скрипели: «чирк-чирк-чирк», кряхтели: «уф-уф-уф», возвращались с пустой болтовнёй: «устали-устали-устали».

Пискнул телефон, Юрию пришло сообщение. Он быстро вышел из машины, словно боялся, что кто-то его остановит. Курил и разговаривал по телефону.

– Дядь Ген, помидорку будешь?

– Давай уж. – Он оглянулся, терпеливо дождался, когда Ася выгребла из сумки пакет, из пакета пакет, из последнего пакета – вспотевший овощ. Откусил, сморщился, сначала хотел вернуть Асе, затем выбросил в окно. – Сплошная химия, как вы это едите?

Август, 1970

Ася помнила, как каждый вечер во двор стучался человек с ведром огурцов и помидоров. Отдавал Гульчачак, тихо ждал, когда ведро опростают, брал рубль и так же тихо удалялся.

В сезон свой урожай девать некуда. Вся площадка завалена давленой вишней, персиками, яблоками. Собирать не успевали. Гульчачак покупала из жалости. Иногда оставляла в ведре старую лепёшку, талые конфеты. Все, что собиралась выбросить, отдавала, пытаясь хоть чем-то помочь Сухробу. Шестеро детей, жена после родов так и не оправилась, доживала последние дни. Сухроб уходил на хлопковое поле ещё до света, возвращался затемно. Новорождённого с женой оставлял на детей. Оставшись без пригляда, ребятня втихомолку пропадала сутками. Счастье, если покормят. Кто-нибудь из сыновей варил кашу, в худшем случае – мял в тряпке грушу с лепёшкой.

В жаре, духоте и смраде, замаранное собственными испражнениями, тело гнило заживо, особенно у младенца. По огромному животу, синюшным сжатым пальчикам ползали тараканы, червяки. Сухроб возвращался, кормил, поил жену с младенцем. Вычищал из распухших язв мушиные личинки, без малейшей надежды, что это поможет, просто повинуясь совести и долгу. Это нехорошо, но каждое утро просил Аллаха закончить их мучения.

Он понимал, что у каждого своя судьба: к кому-то она благосклонна, к кому-то чудовищно несправедлива. Но не понимал, почему именно с ним так обошлась жизнь. Поначалу беспробудно пил, пытался удавиться. Карим – старший сын – спас. Сухроб очухался, позорно перед сыновьями плакал, извинялся. Потом обвыкся, смирился.

Сегодня в обнимку с мотыгой заснул во дворе на ботве помидоров, всю ночь во сне бормотал проклятия. И в эту ночь небо его услышало. Чётко запомнил, как во сне жена поднимается к облакам в окружении пушистых белых волос.

Ещё до полудня мурдаши тело помыли, завернули в саван. На полу, на стёганом одеяле лежала узкая маленькая мумия – всё, что осталось от его красавицы. Вокруг сидели люди. Женщина в белом одеянии читала суры из Священного Корана.

Слёзы текли по впалым щекам Сухроба, оставляя чистые следы воспоминаний. Как же он любил жену! До груди дотронется – весь вздрогнет от возбуждения. Ох! Ну что за глупости в голову лезут?

Всё утро приходили люди, прощались, морщились от смрада и грязи, старались не замечать ребёнка в люльке. Какая-то женщина в синем платье приходила раз пять. Делать, что ли, нечего? Бесплатный цирк нашла?

Окутанный горем, Сухроб не узнал соседку Гульчачак. А она подошла к люльке, выпростала ребёнка: сухие синеватые губы, пустовзорый взгляд. Заплакала от жалости, перевернула на вспухший живот – во всю спину короста. Попыталась убрать – ребёнок судорожно пискнул, болезненно раскрыл синюшные пальцы. Под навесным умывальником стала отмачивать какашки. Вокруг толокся скорбный, молчаливый народ, то тут, то там неутешно взвывали женщины, мужики деликатно хмурились у ворот, незаметно в ладонь Сухроба клали хаир. Гульчачак истратила всю воду, помыла, как смогла. Долго среди хлама искала чистую тряпку, наконец стянула с головы платок. Со спокойным сердцем выслушивала нарекания. Она сделала выбор, и неважно, что они думают, – сейчас было важно спасти ребёнка. Какая же она дура, что раньше не смогла зайти в этот дом! Испугалась сплетен, от предрассудков очерствела, наглухо закрылась. А чего их бояться?

Ася зашла во двор дяди Гены. Людей – никого, только куры шастают. На веранде в чёрный экран пялилась белая курица, увидев Асю, шуганулась.

– Каттана! – напугала Ася тишину. – Есть охота.

Откусила персик, вкуснота брызнула по подбородку. Передёрнуло от отвращения, когда на языке ощутила бархат шершавой кожицы. Родители словно сдали её на попечение этому дому и вычеркнули присмотр за дочерью из списка своих важных дел.

– Гульчачак-опа! – потянула со стола лепёшку.

Курицы не только её поклевали, но и нагадили. И вообще, кто их выпустил? А ну кыш-кыш-кыш! Кыш на место! Нечего тут бегать! Схитрила. Поманила чашкой воды. Разгоношились, раскудахтались. Ходили за Асей по загону, тюкались в сандалии, а она осторожно переступала, оставляя в кормушках опавшие груши, яблоки. Когда закрыла решётчатую дверь загона, во двор зашёл человек – одет странно, во всё белое, на голове туба, вышитая золотыми нитями. Просил передать дяде Гене, чтобы не опаздывал на похороны.

Пришёл Радик и стал надсмехаться, дразнить Асю, что она собирала милостыню на углу. Стыдил, что опозорила отца, грозился всем рассказать и довёл до того, что она осознала, стыдливо расплакалась и придумала кольцо спрятать. Долго искала потайное место: находила в доме под кроватью, во дворе под топчаном, за лавкой в бане, потом возвращалась, перепрятывала и наконец закопала в углу куриного загона.

Ближе к вечеру все собрались. Уставшие, притихшие. Гульчачак иногда ходила на кухню, ставила чайник на плиту. Сидели скорбно, в основном молчали. Мама пила чай с конфетами, предварительно очищала салфеткой от червяков и мушек, отец похрапывал, полусидя на круглых подушках. Вздрагивал, когда к нему обращались, невпопад отвечал, тут же под недовольное журчание жены вновь откидывался на разноцветные валики. Недалеко в большом тазу тётя Ляля стирала бельё. Рядом носились сыновья, из пистолетов пускали мыльные пузыри.

– Хватит уж, – кричала им тётя Ляля, ласково шлёпала мокрой тряпкой. – Вот тебе! Вот! И тебе вот.

У неё хорошее настроение, похороны соседки прошли мимо, задели только рассказом. По обычаю хоронили быстро. Утром умерла, до захода солнца закопали, словно посадили новый урожай.

Дверь ворот открылась, зашёл Сухроб, и все поняли, что у него серьёзный разговор. Вырядился в чёрный шерстяной костюм, купленный ещё на свадьбу, белую нейлоновую рубашку с галстуком. Нервно тянул шею, дёргал плечами, словно пытался удобно устроиться в непривычной обстановке. Костюм стал великоват, топорщился мятыми складками. Стоял, вздыхал, переминался с ноги на ногу. Гульчачак при виде гостя покраснела, отвела от него взгляд, то ли боялась, то ли стыдилась. Все остальные смотрели с интересом.

– Заходи, уважаемый, – позвал дядя Гена соседа. – Помянем твою жену.

Гульчачак вздрогнула: ей послышалось «поменяем твою жену».

Позади Сухроба пугливо выстроилось его маленькое королевство – от старшего Карима вниз по росту, возрасту, иерархии. В сандалиях только Карим, остальные босиком, самый мелкий щурился больными глазами, исподтишка хулиганил, большим пальцем ноги давил опавшую вишню, виноград, начинал охоту на муравья. Получив каримовский подзатыльник, успокоился.

– Сейчас вылетит птичка, – весело оглядел выстроившуюся шеренгу дядя Гена, потянулся за пиалой.

– Давай уж, – тыкнул Карим отца.

– Я это, Гажимжян-усто, говорить красиво не умею… Гульчачак отдай мне в жёны… Вот, сказал.

Гульчачак ойкнула, тётя Ляля перестала стирать бельё, отошла к топчану. Отец Аси проснулся, сел ровно. Все испуганно переглядывались, ждали реакции дяди Гены. Только Каттана весело смотрела на сына.

– Не понял… – начал говорить дядя Гена и вдруг громко чихнул. Все вздрогнули, словно взорвалась бомба.

«Будь здоров… будь здоров… здоровья», – потянулось со всех сторон.

Дядя Гена отмахнулся.

– Башимтегти, корши (головой тронулся, сосед)? Гульчачак хотиним (моя жена).

– Без нужды она тебе, – осмелел Сухроб. Обрадовался, что с ним разговаривают. Ожидал, что взашей выкинут. – Работницей живёт.

– А у тебя королевой будет?

– Нет, конечно, – замялся Сухроб. – Какая уж королева. Простой женой зову.

Дядя Гена пригрозил пальцем.

– Вспомни, кто ты и кто я. Мы с тобой разные, и жизнь у наших жён разная.

– Так-то оно так, но ведь земля круглая, сегодня ты наверху, а завтра я. Подпущу красного петуха, враз до меня грохнешься.

– Что?! Это ты мне? Красного петуха? О Аллах, зачем я это слышу? – Дядя Гена хлопнул ладонями по коленям и от души расхохотался. Смеялся до слёз и икоты. – Дайте мне чаю.

Он утирал красные глаза, стучал зубами по пиале и пытался успокоиться.

Когда-то давно отец дяди Гены так же пришёл свататься в дом Каттаны. Приняли плохо. Зачем в доме бедняк, переполненный революционными идеями? Круговорот истории. Но там была дочь, а здесь жена.

– Ты научила? – обернулся к Каттане.

Та с ангельским лицом сложила руки на груди: «Не я».

– Значит, ты? – уставился дядя Гена на Гульчачак.

Испугалась, покраснела, опустила голову.

– О Аллах, какая же ты дура… Какая дура… Чего тебе здесь не живётся?

Гульчачак слушала, на сжатые кулаки капали слёзы, она судорожно растирала их ладонями и, сдерживая слёзы, сильнее сжимала веки. Каттана гладила её по голове, успокаивала, ободряла.

Дяде Гене это поддержка не понравилась.

– Ани, тычланинг (успокойся). У него же пятеро детей, сам шестой. А Гульчачак привыкла чай пить с конфетами.

– У него шестеро, а сам седьмой, – поправила мужа тётя Ляля.

– Тем более, – обрадовался дядя Гена. – Не, я, конечно, понимаю, что у меня исторический долг перед отцом, но… весь Узбекистан ржать будет. Меня ж все знают. Отдать жену в жёны. Парадокс какой-то. Как ты вообще, Сухроб, додумался до такого? Не мог кого другого поставить в неловкое положение? Ещё ведь как грамотно подъехали, с подковыркой. Едрён батон.

Сухроб широкой ладонью пригладил волосы.

– Гажимжян-усто…

– Не по-людски как-то, только сегодня жену похоронил – и сразу в сваты. Хоп. Ты, сосед, своё слово сказал. Теперь я думать буду. Ты как? – обернулся к тёте Ляле.

– Пусть идёт. Не получится, вернётся.

– А ты? – В упор глянул на Каттану и тут же махнул рукой – и так понятно. – Твоё слово. – Поднял лицо Гульчачак за подбородок.

Тихо кивнула, ниже опустила голову, словно отдалась на казнь.

Сделал несколько глотков чаю.

– Чего такой холодный?

Гульчачак вскочила, побежала с чайником на кухню. Дядя Гена сидел мрачнее свадебного костюма Сухроба. Гульчачак хорошо держала хозяйство. Каттана старая, Ляля – директор школы. Всё придёт в упадок, даже за курами некому будет присмотреть. «Эти засранки выросли, научились открывать щеколду. Надо посмотреть на досуге», – размышлял дядя Гена, наблюдая за разгуливающей по двору курицей. С одной было что-то не так. Хромает, ступает осторожно, поднимает лапу, трясёт, словно пытается освободиться. Присмотрелся. Чёрт возьми. Что это? Кольцо? Одновременно блестит белым камнем на двух пальцах.

Ася с ужасом узнала своё колечко. Кинулась за курицей.

– Отдай!

Курица шарахнулась, стала носиться по двору, взлетала над топчаном, перелетала стол. Карим легко её поймал. Даже с места не тронулся. Только рукой взмахнул, крепко сжал кудахталке горло. Похоже, курица не собиралась расставаться с красотой: сопротивлялась, клевалась, топырила пальцы. Когда Карим стянул кольцо, весь интерес тут же перекинулся на Асю. Пока выясняли, что да как, Гульчачак вновь пришлось бежать на кухню. На душе был праздник. Зная Гажимжяна много лет, подозревала, что он принял решение её отпустить. С одной стороны, было обидно, что так просто, хоть бы поорал для вида, с другой – сама давно стремилась к Сухробу. Но, может, она и ошибалась, зря лелеяла надежду.

Когда она вернулась, дядя Гена громко сообщил, что согласен.

– Ладно. Пусть идёт.

Гульчачак тихо заплакала, Сухроб вздрогнул, словно получил палкой по спине, порывисто обнял Карима, потом стал выталкивать пацанов со двора. Боялся, что сосед передумает. И правильно боялся. Как только дверь закрылась, дядя Гена хмуро уставился на Гульчачак.

– Завтра пойдёшь, скажешь, что погорячилась.

Гульчачак посинела, словно её наполнило обрушившееся небо. Спорить бесполезно, да и не нужно. Сама сомневалась в своей решимости. Жаль малыша, без её помощи точно пропадёт.

– Младенца забери, если отдаст. Позаботимся. Вообще троих младших можешь взять, если потянешь. А Сухробу я сам жену подыщу, в обиде не оставлю, старшего в институт устрою, спроси, на кого хочет учиться.

– На юриста, – несмело произнесла Гульчачак.

– Ого! Молодец! А ты меня не позорь. Или ты не согласна? – прищурился дядя Гена. – Неволить не буду, но и помогать тоже.

Июль, 2008

Ася доела помидор, огорошила вопросом:

– Дядь Ген, а что стало с младенцем?

– С каким младенцем?

– Ну помните, соседский малыш, ваша первая жена за ним ухаживала.

– Не помню.

– Ну, сын вашего соседа, жена умерла, он вам помидоры носил каждый вечер.

– Разве ж всех запомнишь?

– Ну, он сватался к вашей жене. Она ж потом на следующее утро слегла, заболела, вы ей уколы ставили.

– А это. Так она ребёнка забрала, три месяца прожил. Почему вдруг вспомнила?

Вернулся Юрий. Лицо у него было бледное, лоб покрылся испариной. Ни слова не говоря, свернул налево, на мост через Косьву, проскочил мимо завода и при подъёме на гору ушёл направо по насыпной дороге.

– Лишь бы колёса не проколоть, – сурово рассматривал Юрий острые белые камни. Никаких указателей, только коридор между нависшими молодыми деревьями, одного роста с переросшим борщевиком.

Вот куда надо Виолетте Крац, хорошей Асиной знакомой, с которой когда-то торговали на рынке. Виолетта выиграла президентский грант по борьбе с борщевиком. Сделала всё до гениальности просто. В интернете объявила конкурс на самый красивый корень борщевика, приз десять тысяч рублей – и понеслось. Сотни фотографий: разновозрастные люди в старых затрапезных джинсах, кедах на босу ногу, майках, выцветших футболках. Конкурсанты со всей страны: от далёких деревень до больших городов. Ничего не боялись, а может, и не знали, что не прост этот борщевик – ядовит. Так стрельнёт, что будут потом конкурсанты пузыриться гнойниками на коже. И всё равно в соцсетях хвастались добычей, кто и вовсе корням глазки приделал, губы нарисовал. Один шкатулку соорудил – главный приз ему достался.