Осень, 1974
«– Говорят, барин-то помер? – при виде обходчика мужик воткнул лопату в грязь.
– А ты помалкивай. – Подрядчик в сопровождении обходчика шёл вдоль невысокого полотна, недовольно осматривался. – Мало сделали. На Кизеловской на версту больше дали.
– Так то ж болото, барин. Люди из ям не вылазят, ничего не видят. Против той земли здесь совсем глухо, валы совсем нечем сыпать.
– Под караулом шибче расстараетесь, – припугнул обходчик.
Мужик смотрит спокойно, на каторге и не такое приходилось слышать.
– Про барина-то правда? Аль гнусь? На той стороне горы, говорят, по заводам и деревням народ бунтует. Железный завод и вовсе прикрыли. Ждут нашего прихода. Приказчик Прошка Иванов неделю носа не кажет, только нарочный от него и к нему каждый день катает. Семён Давыдыч жив был бы, Прошка бы поостерёгся, а так, хитрюга, обнаглел: и убежал подальше, и денежки прихватил…»
Чтение учителя прервал стук в дверь.
– Марья Семёновна, можно? – заглянул в класс директор школы Сергей Анатольевич.
– Конечно. – Учительница поспешно положила книгу на стол. – Пожалуйста, проходите. Я как раз рассказываю ребятам историю становления Губахи.
Директор поспешно представил комиссию из гороно. Оказывается, тема лежала на поверхности. Прослышали про учительницу двадцатой школы, которая копнула вглубь истории. Напросились остаться, послушать. Вчетвером тихо прошли на «Камчатку», шумно протиснулись за узкие парты.
Марья Семёновна смутилась, растерялась, стала говорить путано.
– …Поднялся народ на приказчиков, прислужников. Говорят, девка Дуняха появилась в лесах. Отчаянная была, под защитой земляной кошки стражников плетью охаживала. Видели, якобы над Крестовой горой два страшенных синих огня поднялись, ровно кошка за горой притаилась, уши выставила. Меж них Дуняха и хранилась, даже волкам страшно до жути.
Директор с «Камчатки» покашливал – сигнализировал, чтобы со сказками поосторожнее. Здесь школа, а не деревенская завалинка.
Марья Семёновна тут же перестроилась, интонацию поменяла, говорить стала строже:
– Как вы уже знаете, первое упоминание в летописи о Губахе приходится на 1855 год. Производство природного угля являлось доминирующим в течение всего девятнадцатого столетия и к началу двадцатого века достигло свыше пяти миллионов пудов в год. Первоначально добыча угля велась в очень ограниченных размерах, но резко возросла с постройкой в 1879 году железнодорожной ветки Чусовая – Усолье, проходящей через Губаху. Одним из владельцев многих заводов, рудников, соляных промыслов, а также более пятисот тысяч десятин в Пермской губернии являлся граф Лазарев, а по сути главным распорядителем хозяйства был Семён Давыдович Абамелек, зять графа, муж его третьей дочери. А из воспоминаний князя Мещерякова, сослуживца Семёна Давыдовича, мы знаем, что редко было встретить человека более симпатичного, каков был Семён Давыдович…
– Марья Семёновна, – вновь загундел с задней парты директор. – Как-то глубоко вы копнули. Ну кому интересен какой-то Семён Давыдович. Лучше расскажите, как тяжело строилась дорога. Как там у Некрасова… «Прямо дороженька: насыпи узкие… а по бокам-то всё косточки русские…» Расскажите о Великой освободительной революции, послереволюционной Губахе. Планах пятилетки, трудовых подвигах шахтёров и работников коксохимзавода. Ведь благодаря им Губаха процветает. Неужто нечего сказать?
– «Мы надрывались под зноем, под холодом, ⁄ С вечно согнутой спиной, ⁄ Жили в землянках, боролися с голодом, ⁄ Мёрзли и мокли, болели цингой. ⁄ Грабили нас грамотеи-десятники. ⁄ Секло начальство, давила нужда… ⁄ Всё претерпели мы, божии ратники, ⁄ Мирные дети труда!» – без запинки протараторила Марья Семёновна.
Увы. В её глазах отразилось несчастье.
Владение тремя языками и умение запоминать стихи на слух – знала всего Пастернака и Ахматову – она не научилась использовать себе во благо. Особенно понравившиеся стихи пыталась гармонично вписать в школьную программу. Но, забывшись, могла долго рассуждать о Боге, восторгаться прозорливостью Булгакова. Дети недопонимали, уточняли у родителей, те недоумевали. Некоторым становилось жутко интересно, и они пытали Марью Семёновну вопросами: «Что? Как? Почему?» Объясняла, обращала в свою веру. Часто с рук сходило. Но порой непостижима воля Господня. Как в рулетке, не знаешь, в какую ячейку упадёт шарик, так и судьба человека складывается непредсказуемо, порою – несчастливо, можно сказать, трагически. Из уст в уста история передавалась в виде сплетен, обрастала домыслами, и вот уже отреагировала глубокоуважаемая комиссия гороно. Собрались и без предупреждения пришли на урок Марьи Семёновны. Через час её вызвали в кабинет директора. Косная сила заурядной власти, стремящаяся с тупым упорством разрушить инакомыслие, заставила Марью Семёновну уволиться и уехать, сначала к родителям в Белоруссию, а оттуда бежать в Италию.
В памяти Аси осталось, как Марья Семёновна торопится к остановке: перекошенная от тяжести фанерного чемодана, каблуки ботиков скользят по влажным настилам тротуара, по камням брусчатки. Водитель ждёт, передняя дверь автобуса открыта. Кто-то помогает затащить чемодан в салон, уложить под сиденье. До вокзала Углеуральска ехать минут сорок, а то и час.
Ох! К чему это она? Совсем уплыла в сторону. Проще говоря, впервые об истории Губахи задумалась только на том злополучном уроке, дальше уже сама подпитывалась знаниями в Музее истории города. Но там все больше про труд шахтёров, подвиги губахинцев на полях сражений. Для школьника война хоть и грандиозное, но трудновосприни-маемое событие.
Как Ася ощущала город в детстве? Всегда темно, холодно, под окнами шеренга снеговиков. Около магазинов – выдолбленные в наледи узкие ступени. Порой на дороге появляется лошадь, впряжённая в сани. С задка саней свешивается солома, тянется по дороге веером, растаскивается ветром по обочине. После лошади дорога теплится шарами помёта, скоро их давят другие сани, растаскивают машины. Неизменно при ветре скрипят фонари, разбрасывая тусклый свет по сторонам городского парка, и кажется, что в такую безлюдную погоду выходят прогуляться призраки. Они стараются держаться в тени, но нет-нет да их цепляет короткий луч фонаря.
Призраки суматошно скользили по сугробам, таились за памятниками, которые стояли под приглядом чистых звёзд в чёрном небе. Призраки обволакивали статуи своим призрачным теплом, и теперь тем было не так одиноко в парковой тишине снегопада. Снег шёл большими, влажными хлопьями, которые цеплялись за фасады, крыши и превращались в архитектурные украшения или образы животных, которые рисовала фантазия.
В скудном тепле весны еле-еле успевали расцвести ромашка и дикая гвоздика, всё остальное – ёлки, берёзы, горы – только просыпалось от зимней спячки.
Ещё вспоминались магазины: в витринах – пузатые баночки с крупами, конфеты «подушечки» в бумажных коричневых кульках. Обязательно посреди зала стоял огромный рулон бумаги, продавщица делала надрез сверху вниз. Бумага отслаивалась тонкими пластами, и чем ближе к сердцевине, тем меньше становился лист. Очередь была за всем. Всё отпускалось по норме. В одни руки давали двести грамм конфет «коровка», буханку чёрного хлеба, полкренделя. Чтобы купить полный крендель, приходилось два раза выстаивать очередь. Если доставалось, то Ася несла домой две половинки.
Был в Губахе настоящий Дворец культуры, с портиком, колоннами с капителями, фасадом с декором, высокой лестницей. Когда Ася скучала, лестница казалась нескончаемой, а в хорошем настроении она не замечалась, особенно на Новый год. Каждый год отец и мать с работы приносили пригласительный – долгожданную открытку с рисунком Деда Мороза, зайки и Снегурочки, с запахом типографской краски, мандаринов, снега. Загодя готовился костюм снежинки: корона из ваты и осколков ёлочных игрушек, марлевая крахмальная юбка, белые тряпочные тапочки, конечно, лучше бы чешки, но прошлогодние стали малы, а новых не достали. Зато есть белые гольфы, пока велики: резинки выше коленок, пятки торчат копытцами. В зале всегда было холодно, но Ася упорно отказывалась надевать всякие кофты, колготки, тёплые штаны, валенки. Как тогда Дед Мороз поймёт, кто она? От холода маялись и другие девочки, белыми платьями жались к родителям, друг к другу. Но зато, когда приходило время танца «снежинок», от души грелись: бегали, прыгали, кружили вокруг Деда Мороза и ёлки до потолка. С ёлками дефицита не было, их, красивых, в тайге было много. После танцев Ася победила в одном конкурсе: удивительно быстро надула шарик до размера «лопнул».
Ещё хорошо помнился детский сад для детей шахтёров. Очень вкусно кормили, много рисовали, читали сказки, особенно любила про Незнайку. Однажды на зиму во дворе садика залили каток. Катались два раза. Первый, видимо, чтобы опробовать лёд и коньки, второй – перед комиссией. Ася с непривычки въехала в дядечку в высокой каракулевой шапке. Подняли, посмеялись. Больше не катались, после комиссии каток наутро пропал под сугробами. Летом каток долго не оттаивал, стояла бесконечная грязь, которую, к неудовольствию нянечек, тащили в группу. Помнила художника, который рисовал животных на стенах, иногда сбегала из группы и долго стояла у синегрудой утки. Попросила художника нарисовать такую же на её ладони. Он уже вывел спинку, и тут появилась воспитательница, грубо крякая, увела Асю в угол, где стояла самодельная мусорка – «мухомор» со шляпой, как у вьетнамского крестьянина. Ася любила садик до тех пор, пока её не стали оставлять на круглосуточную пятидневку. В первый раз с ней случилась истерика, когда отец ушёл, а нянечка увела в спальню и приказала спать. После того случая Ася хваталась за ногу отца, если вдруг казалось, что он уходит без неё. Обещала, что пока не закончатся морозы, без капризов будет спать в пальто – в это время стены их барака промерзали насквозь.
С удовольствием ходила на работу к матери, в столовую. Перед тем как зайти на кухню, заставляли руки мыть хлоркой, от чего кожа на пальцах коробилась, бледнела и воняла неделями. Сидела в зале, трафаретила на бумагу ладонь с растопыренными пальцами, вырезала, вставляла в пазы зеркальных пластин на стене. Заведующая была не против: это удачно позволяло прикрыть серые подтёки зеркального тлена. Однажды в столовой обедали двое мужчин, один обратил внимание на Асины шедевры. «Можешь просто нарисовать руку, не обводя свою?» – «Не могу». – «А я могу». Ася не поверила. Нарисовал, с тенями, жилами, ногтями. А однажды обедали два солдата с овчаркой. Искали сбежавших зэков. Трое суток по тайге. Больше грелись, чем ели. Мать сердобольно купила всем троим – и солдатам, и собаке – двойную порцию котлет. Солдаты ошалели, стали отказываться. «Ешьте, ешьте, сынки, у меня у самой сын в армии, глядишь, и его кто накормит», – сказала мать.
Вспоминалась школа через дорогу, которая ютилась за трикотажной фабрикой. Они переехали из Верхней Губахи в Новый город тридцать первого августа перед Асиным первым классом. На следующий день с букетом космеи Ася зашла в большую классную комнату с незнакомыми детьми. В основном это были переселенцы из Нижней Губахи. Правда, ещё не все семьи переехали, но их школу уже закрыли, детей привозили на автобусе.
Июль, 2008
Машину тряхнуло, и она резко затормозила, словно наскочила на штопор. Водитель вцепился в руль обеими руками. Дорога была усыпана миллионами осколков крупного щебня. В зелёном море тайги осколки казались зубами гигантской акулы.
– Дальше не поеду, дорога плохая. Сейчас совсем без колёс останусь, – съехал на обочину Юрий.
За окном – серый склон Крестовой горы: тесные ряды крошечных кустов, высокие тёмные ели и берёзы. Пахнет коксохимзаводом, резким выбросом, едкой кислотой. Небо затянуто белоснежным кружевным облаком; следом из трубы огромным шаром выдувалось второе.
– Что это? – показал дядя на белый круг.
– Коксохим. – Юрий пошарил в интернете, нашёл сайт завода. – «ОАО “Губахинский кокс”» – современный высокотехнологичный комплекс с полным циклом производства кокса и химических продуктов установленного качества. Сейчас в работе две коксовые батареи общей производственной мощностью – 1,3 миллиона тонн валового кокса 6 % влажности в год». – Юрий внимательно вгляделся в берег Косьвы, словно сомневался, что это именно тот завод.
Вокруг огромного лопуха ходил чёрный ворон, боковым взглядом смотрел на машину, инспектировал рваный пакет: он уже сотни раз его видел, ему пакет не нужен, ему надо знать, зачем эти люди приехали сюда.
– Навигатор показывает, что мы на месте. – Так уклончиво Юрий попросил пассажиров покинуть салон.
Сам вышел первым. С удовольствием курил и поминутно листал сообщения в телефоне. Ася бесполезно дёрнула застопоренную дверь.
– Товарищ водитель, откройте, пожалуйста, – с характерной женской обидой потребовала Ася.
Водитель напоминал неправильную каменную статую: читал, улыбался, не слышал. Носком кроссовки придавил бычок, обернулся и вспомнил о пассажирах.
– Сколько вам надо времени? – сухим голосом вернулся в реальность, неторопливо, как в замедленном видео, разблокировал дверь.
– Три часа, – ответила Ася.
Назло ему взяла больше времени. Наверное, хватило бы и часа.
– Ты мне нервы не делай.
Ася вздрогнула от грубости. О нет! Это Юрий кому-то ответил по телефону.
– Жена, – пояснил Юрий дяде Гене. – Я подожду вас наверху. Здесь фиговый оператор, связь не ловит. Можете погулять побольше, я посплю часика два.
Ася потянула сумку с сиденья.
– Оставь, – предложил дядя. – Чего таскаться.
И то верно. В коричневой сумке было дорожное барахло: зубная щётка с пастой, тапки, шорты, остатки пирога, кефир и йогурт в бутылках. Закинув на плечо дамскую сумку, заторопилась за дядей, но в какой-то момент всё-таки вернулась за йогуртом. Догоняла дядю бегом, он широко ступал по дороге, заросшей бурьяном, укрытой пупырчатой тенью деревьев. Через несколько минут он вышел на брусчатку из шлака.
Вокруг были джунгли репейника и борщевика. «Боже милостивый, где город? Где дом моего детства? Где моё детство?» – думала Ася. Теперь направление разлеталось в противоположные стороны. Хоть бы понять, что это за дорога. В городе их было две, одна главная, вторая объездная, обе шли в параллельном направлении, налево – к Кизелу, направо – на Новый город. Дорога походила на хребет, на геометрическую границу между прошлым и настоящим.
– И куда? – завертел головой дядя.
– Откуда мне знать?
Город пропал. Или его одним глотком уничтожило чудовище, или разметало мощным взрывом. Здесь жили очень разные люди, с красивыми и не очень лицами, характерами, судьбами. Ничего не осталось. Время проглотило сгусток жизни из камня и плоти, превратило его в бестелесное, полное ужаса и покорности трепетное воспоминание. Ася нутром ощутила это воспоминание и как-то отупело смирилась. Городу повезло меньше, чем ей, – она спаслась, а он превратился в пустоту. Не всем дано пережить город своего детства. Возникло желание помочь ему отыскаться, собраться, стать человеческим островком, способным восстановиться хотя бы в иллюзиях. Ася осознала, какой она простейший элемент в этом космосе и как бессмысленно сопротивляться неотвратимости судьбы, которая неслась ей навстречу.
Прошло, должно быть, минут десять, пока утих первый приступ разочарования и Асю сковало оцепенелое спокойствие. В пустоте сознания, как фрагменты гигантской мозаики, начинали возникать кадры из детства. Они сходились, расходились, наплывали, задерживались…
– Хотя бы понять, что это за точка. Было бы ясней, куда двигаться.
– Да, пожалуй, – бесстрастно отозвался дядя Гена.
– В городе было две дороги.
– Эта – которая?
– Не знаю. Но если встать спиной к коксохиму, то Кизел будет впереди.
– Это поможет найти дом?
– Дом – нет. Он как раз находился между дорогами. А вот школа была там, – Ася махнула налево. – Дворец культуры направо, баня позади, там же и столовая, где мать работала.
– Ну хоть что-то. Что ж, будем двигаться вперёд. Назад упасть мы всегда успеем. Пошли?
По сторонам мелькало зелёное, жёлтое, серое. Ася щурилась, напрягала зрение. Мимо плыли заросли борщевика, ели, берёзы, снова борщевик, огрызки разрушенных фундаментов. Низкие ветки ели скрывали вандальную надпись «зд… коп… ся». Рискнуть здоровьем – протоптаться сквозь борщевик? Поддавшись порыву, Ася стала раскатывать рукава джинсовой куртки.
– Ты куда?
– Может, адрес остался, указатель, надпись.
– Улица Ленина. У вас была улица Ленина?
– Не знаю. Я же маленькая была. Помню только улицу Герцена. В больницу ходили, запомнила.
– А дом какой? Хотя неважно. Что будем делать?
– Пройдёмся?
– Куда?
– Направо, налево, вперёд. Выбирай. – Асе и правда было всё равно, куда идти.
Детство давно закончилось, как огромный сладкий торт. Каждый день был с новым удивительным вкусом – и вот уже торт съеден, остались только тарелки с крошками воспоминаний. Неужто и жизнь так коротка? Неужто и всем она кажется такой немыслимо краткой? Или только Асе, здесь, в пустоте бывшего города, когда пики елей, как стрелки часов, напоминают о том, чтобы она успела все продумать и осмыслить?
Не спеша пошли налево, несколько раз Ася останавливалась, вглядывалась в обочину: растоптанная лягушка, вся в пыли и грязи. Уже усохла до мумии. Мохнатая чёрная гусеница, без рук и ног, живёт, ползет и даже не представляет, как приятно причесать, пригладить свой мех.
– Чего ты там застряла?
В следующий раз Ася задержалась у нарисованного на дороге солнца. Машины не ездят, рисунок на брусчатке живёт долго. Прикоснувшись, почувствовала, что брусчатка начала по-кошачьи урчать. О нет! Это живой трёхцветный кот – появился ниоткуда, шёл уверенно, смотрел дерзко, по-хозяйски. Ася потянулась погладить. Настроение не совпадало. Кот закатил глаза, криво улыбнулся.
Разве такое возможно?
– Что ты там топчешься? – одёрнул сердито дядя.
Ему здесь неинтересно. И он прав. Асю точно пронзила резкая зубная боль. Она на границе между воспоминаниями и мечтой. А ведь это совершенно разные вещи, совсем не одно и то же. Пока она была в Узбекистане, она завидовала весёлой жизни дяди Гены, его успеху, дому, была уверена, что у неё всё впереди. Мечтала о муже, детях, благополучии. Надеялась жить долго, бесшабашно. А сейчас, похоже, её жизнь лучше, чем у него. Сейчас, сию минуту, у неё здесь живо прошлое, и от этого сердце переполняется теплом. А у него нет здесь воспоминаний, в его душе пустота, только желание найти бутылки со звонкими монетами.
Где-то в глубине деревьев зазвучала песня: «…Ягода-малина, в лес меня манила…»
– Мне одному кажется? – прислушался дядя Гена.
– Если вы про «ягоду-малину», то я тоже слышу.
Дорога свернула направо и сразу упёрлась в человека с косой. Мужчина косил в такт песне. «Ягода» – направо, «малина» – налево, «в лес» – направо, «манила» – налево. Радиоприёмник, висевший на ветке, закашлялся, словно увидел чужих. Человек обернулся, опустил косу. На вид лет пятьдесят, серая футболка, серые штаны с боковым карманом у колена, чёрные калоши, белая панамка из тонкого трикотажа. Лицо доброе, мягкое, как оладушек, с поджаристыми губами, глазами, носом.
Он стоял и ждал, когда они заговорят. Он был уверен, что они обязательно что-нибудь спросят, и он обязательно расскажет все, что знает, если, конечно, их интересует город-призрак, а не мировые тенденции в рок-музыке или ещё какие-нибудь закавыки космического пространства.
– Здравствуйте, – так банально пошла на контакт Ася.
Человек невольно улыбнулся, стянул с головы панамку, вытер ею пот со лба, вернул на место. Дядя Гена поздоровался за руку.
– Мы тут заблудились. Где мы?
– Поскотина.
– Проскочили? – удивилась Ася, пояснила дяде Гене. – Поскотина, ну, это как будто бы пригород.
– О как! А где сама Губаха? – воскликнул дядя Гена, ошарашенный таким поворотом дел.
– Я пытался уйти от любви… – тёплым голосом ожил радиоприёмник.
Человек обернулся на звук, убрал громкость.
– Как вас зовут? – Ася продолжила общение.
– Ренат.
Ася улыбнулась знакомому имени двоюродного брата, вспомнила, как стояли с ним в длинной очереди за хлебом.
Их коротенькие носы ловили сладкий запах сдобного теста. Так убийственно волшебно пахли только кренделя: ваниль, мак, сахарная помадка, поджаристая корочка, а на срезе сырой запах дрожжей. Словно детские слезинки, один аромат быстро накатывал на другой, не успевал скатиться первый, тут же штормил второй. Если бы Ася умела собирать ароматы духов, она обязательно бы соорудила парфюм «Свежий крендель». Из детства осталось два невосполнимых вкуса: мороженого и кренделя. Съели, слопали, смяли – ещё много есть слов для определения того чревоугодия. После покупки кренделя денег на хлеб не осталось, да и сам хлеб закончился, хоть пять раз стой в очереди. Ренат оставил семью без хлеба, а это мать и две сестрёнки, младшей два года. За тот случай ему прилетело. Как конкретно, Ася не помнит, а Ренат вспоминать не желал.
– Мы ищем улицу Герцена. – Ася посмотрела человеку с косой в глаза.
Он задумался, огляделся по сторонам, словно среди запаха свежескошенной травы, тишины и покоя пытался высмотреть указатель или саму улицу, пропавшую где-то в семидесятых годах. Примерно представлял, где располагались в городе здание горисполкома, горкома партии и комсомола, школа, стадион, Дворец рабочей молодёжи. И где-то там была улица Герцена?
– Такой улицы не помню, – честно признался Ренат.
На мгновение он показался Асе ужасным чудовищем, которое появилось перед ними в светлое время суток с острой косой и желанием погубить, запутать, усыпить тех, кто рискнул проникнуть в тайны города-призрака. Человек с косой был воплощением загадочной и безумно злой силы, которая наполняла воздух, пряталась между цветов и деревьев, шептала о чём-то мунковскими вытянутыми провалами дверей, выглядывала из пустых глазниц тёмных окон. Почерневшие телеграфные столбы, как костлявые пальцы, указывали в небо, где безмолвно, с колючими крыльями, реяло тёмное покрывало прошлого.
– А зачем вы косите? – Странно, конечно, но этот вопрос сейчас реально волновал Асю. – У вас корова или коза?
Ренат удивился резкому переходу и вновь улыбнулся.
– У меня туристы с машинами. Прямо к матери во двор заезжают. Вот решил им площадку организовать.
– Вы здесь живёте?
– Не. Я сам с семьёй живу в Новом городе. Сюда приезжаю матери помогать по хозяйству.
– А чего с собой не заберёте? – удивился дядя Гена.
– Не хочет. Говорит, что отсюда переедет только на кладбище. Наш дом ещё дед ставил. В следующем году дому сто лет праздновать будем. Мать сама с хозяйством не справляется, вот я и приезжаю.
То, что здесь кто-то живёт, явилось для Аси неожиданным открытием, появился шанс поговорить с кем-то из старожилов.
– Может, мама помнит улицу Герцена? – вспыхнула надеждой Ася.
Ренат стал каким-то странным, боязливым, растерянным.
– Она больная. Практически ничего не помнит, живёт в радиусе пяти минут.
Это был тупик. Словно погибла последняя живая клетка организма.
– От города ничего не осталось, – продолжил Ренат.
В его мягком голосе прозвучала тоска. Он помнил, как в детстве колесо сухо стукало по ухабам и бесшумно катилось от него прочь, а он нёсся следом по тихой улице, мимо дома учительницы литературы с её чудными бегониями на подоконнике, со шкафом зачитанных, порванных книг, мимо дома печника, с глубокими, как море, окнами, мимо телеграфных столбов, стянутых проводами. На проводах всегда сидели воробьи, похожие друг на друга, как ноты. Тогда Ренат думал, что накопит на мотоцикл и всю жизнь будет гонять по стране, но после школы жизнь притормозила, превратилась в рутину. Все одно и то же, словно Ренат по волшебству попал в центр круга и теперь в промежутках между весной и осенью придумывал себе развлечения на Поскотине: то дрова складывал радугой, то траву косил зигзагами. Как-то в заброшенном Дворце культуры нашёл обломки обелисков, перевёз на тележке к дому. Из кусков собрались бюсты Ленина, лётчика (скорее всего Чкалова), пионера. Аккуратно всех склеил, трещины и сколы подмазал гипсом, выкрасил серебряной краской, установил за забором вдоль дороги. А недавно нашёл две симфонические трубы, у одной не хватало двух вентилей, оба выточил на токарном станке. В общем-то, ничего так получилось, сипло, но пели…
Дядя Гена разочарованно взглянул на Рената. Потом спохватился, что несолидно, по-мальчишески поплыл, как плавленый сырок. Нахмурился, строго посмотрел на Асю, будто это она виновата, что они опоздали и явились в пустоту.
– Вам бы лет десять назад приехать, пока тут ещё что-то оставалось, – подсказал Ренат.
– Вы хотите сказать, что город исчез за десять лет? – удивилась Ася.
– Нет, конечно. Город давно разбазарили на металл, дрова. Надо, не надо – тащили всё. Только когда стали гибнуть люди, запретили.
В этом «стали гибнуть люди» прозвучало что-то зловещее и мстительное. Будто маленькие рогатые чёрные существа с особой изобретательностью зазывали обманчивым блеском искателей-копателей в омуты и изматывали иллюзией наживы. Ася вдруг уловила запах серы, к нему тотчас примешался аромат горячего хлеба и кофе. В желудке буркнуло – вполне оправданная реакция, когда хочется есть.
– А как здесь гибли? Вроде все спокойно. – Ася вытащила из сумки бутылочку йогурта, с удовольствием сделала большой глоток и прислушалась к тишине. Запах горячего хлеба и кофе пропал.
– На одного стена рухнула, другой утонул в яме с водой, третий залез на столб, думал, обесточен. Да много случаев было, даже ребёнок погиб, когда помогал отцу разбирать крышу барака.
– Я в интернете смотрела, что ещё остались развалины Дворца.
– Так они только и остались.
– Покажете? – Ася допила йогурт, огляделась, куда выбросить бутылку. Естественно, ни одной урны. Вернула пустую бутылку в сумку.
Ренат с тоской посмотрел на косу. Ему хотелось работать, а не слоняться с приблудными туристами. Он нехотя тронулся к перекрёстку и, пройдя метров двести от поворота, притормозил у закрытой будки туалета. Недалеко стояли два внедорожника с кузовами, открытыми навстречу другу другу. Три человека в синих футболках с надписью: «МЧС РОССИИ» перегружали из одной машины в другую баулы, ящики, коробки. При появлении троицы спасатели притихли. В глаза бросилась их настороженность, тот, что выглядел постарше и посуровее, закрыл багажник и молча ждал, когда туристы протопают мимо. Асино «здравствуйте» пропало в безответной пустоте. С той секунды, когда Ренат заметил спасателей, его тело скукожилось, словно его охватил ореол таинственного страха и он лишился всякой власти над собой.
– Дворец там, – махнул рукой Ренат. – Я пойду, и так много времени на вас потратил.
– Ох! Спасибо вам большое, – обернулась Ася к нему, но увидела только спину, быстро мелькающие подошвы калош.
В какой-то момент он остановился и предупредил:
– Внутрь не лезьте, засыплет.
Без сомнения, полезла бы, а теперь струхнула.
Она смотрела на разнообразие следов тлена: чёрная плесень в трещинах развалин, зелёный мох на остатках ступеней. Удивлялась, какие они невысокие. В детстве казалось, что лестница настолько крута, что уводит в небо.
Лето, 1969
Сколько тогда Асе было? Наверное, года три-четыре, а может, и пять. Они с соседским пацаном Игорем спускались вдоль крашенного известью парапета, между балясин которого цвела разноцветными лепестками гвоздика. Как пройти мимо такой пышности и щедрости! Ася с робкой нежностью трогала чудные лепестки, вдыхала аромат. Игорь её восторга не воспринимал, откровенно бесился из-за девчонской сентиментальности, орал, что ему надоело её ждать. Он был крайне раздражён – мало того, что ему навязали эту малявку, так вместо «Неуловимых мстителей» показали какой-то дебильный детский фильм. Игорь бы сбежал раньше, но, во-первых, жалко было потраченных десяти копеек, а во-вторых, надо было вернуть Аську домой, а то в следующий раз денег на кино точно не получит.
Навстречу поднималась группа первоклашек, и среди них Ольга Белохвостова. Ох ты, бох-ты! Игорю она жутко нравилось. Вот с ней бы он ходил в кино всю жизнь и на все сеансы подряд. Скрывая позор, толкнул Аську за спину. Когда Ольга Белохвостова ему улыбнулась, Игорь возликовал, перепрыгнул через парапет и принялся нервно срывать гвоздику, порой выдёргивал с корнем, иногда ближе к чашечке. Он не видел, как девчонки над ним подсмеивались, косились на Ольгу. А она умело жеманилась, улыбалась мелкими зубками, медленно поднималась, позволяя поклоннику успеть преподнести букет. И он успел. Неподвижно стоял перед ней, светился бенгальским огнём, неуклюже тыкал ей в лицо цветами. Белохвостова брала букет нарочито медленно, чтобы больше людей увидели, прониклись её триумфом.
Всё это время Ася стояла с бледным лицом и чувствовала себя несчастной. Она испытывала такую безмерную жалость к цветам, что робкая нежность к ним переросла в отвращение к Белохвостовой. Ася боялась расплакаться на глазах у всех и поэтому перелезла через парапет, перебежала на другую сторону здания и на его задворках дала волю слезам. Дворец культуры стоял на скале, одна часть стены соприкасалась с огромной глыбой. Далеко внизу туманным ковром расстелилась зелёная равнина – пойма реки. Вдоль большака вилась тропа, встречались одинокие камни. Вдали призрачно белели скалы Ладейной, на вершинах которых беззвучно покачивались тёмные кроны елей. Ася сидела справа от глыбы, как раз там, где начинался крутой склон, и плакала, плакала, плакала. «Её слезы уходили вниз водопадом, белой розой расцветали на встречных камнях и уносили с собой все девичьи обиды». Такая сказка помогала Асе успокоиться. Ещё казалось, что в этом водопаде обязательно должны жить золотые и серебряные рыбки. Размечтавшись о рыбах и розах, Ася постепенно забыла плакать. Немного погодя появился Игорь, присел рядом. Ася демонстративно отодвинулась. Поняв, что легкого примирения не ожидается, Игорь принялся тихонько напевать, но вскоре замолчал, наконец, широко зевнув, уснул на траве…
Июль, 2008
Теперь на высоте Дворца безмолвно властвовала разруха, созданная безжалостным временем и заброшенным одиночеством. Ветер раскачивал ветки молодых берёз, шумел в глянцевито-клейких иголках хвойного леса, в центре которого были чудом сохранившиеся колонны главного входа, потолки с провалами, длинные коридоры, завоёванные кустарником. Тлен величественно пожирал останки каменного монстра, оставляя на стенах следы чёрных зубов.
«Фильм ужасов» – первое, что пришло в голову Асе. Она поднималась по ступенькам, заросшим сорняком, засыпанным обвалившейся штукатуркой. Теперь лестница больше напоминала кривую горку. Ася выискивала место, куда свернуть, чтобы обогнуть здание. Среди зарослей крапивы приметила едва заметную тропинку, проложенную среди деревьев. Вскоре по клочьям туалетной бумаги и женским прокладкам поняла, что туристы облюбовали это место под свои житейские нужды. Даже смолистый аромат ёлок не мог заглушить острой вони аммиака. Казалось, что земля, пропитавшись им насквозь, насыщала корни растений удушливо-приторным запахом. Оглянулась по сторонам: почему бы не воспользоваться? Присмотрела место у брошенного металлического листа. Странно, почему до сих пор не утащили на металлолом?
Этот гадёныш вовремя выбрал время. От резкого окрика: «Здесь не туалет!» – Ася вздрогнула, дёрнула джинсы вверх, наступила на металлический лист, который оказался ужасно скользким. Её потащило влево, она потеряла равновесие, ойкнула и рухнула спиной одновременно и на металл, и на свою подвёрнутую ногу. Детский инстинкт во время падения заставил подставить ладонь под затылок – острие камня как раз пришлось на тыльную сторону ладони.
«Ну же! Раз такой праведный, помоги подняться!» – тихо страдала Ася от боли в руке, животе, ногах. Посмотрела вверх – там только густая паутина веток. Неужели тот голос ей послышался? Нет же! Она отчётливо слышала этот мужской окрик и даже представила, что он принадлежал старшему из спасателей.
Куртку пришлось, конечно, снять, на ней отразились все радости этого места. Чуть выше локтя – ободранная кожа. Будет синяк? Нет, не будет. Пошла кровь. Зараза! Этого ещё не хватало. Попыталась достать салфетки, замарала сумку. Кто-то засмеялся в голос. Ася тихо выругалась. Стало страшно.