Июль, 2008

По дороге к огороду Ася лелеяла робкую надежду, что удастся найти то, ради чего они сюда приехали. Гульназ, провожая их, тихо вздыхала и призывала одуматься. Порывалась идти с ними, но за ночь ноги ниже колен отекли так, что казались принадлежащими великану. За этот предутренний час Гульназ заметно одряхлела, осунулась, словно грозилась умереть с минуту на минуту В конце концов она устроила грандиозный скандал, порвала на груди халат. Ради эффекта схватилась за волосы. Ор, слёзы, сопли – всё смешалось. Колотила об пол своими гигантскими ступнями. Табуретка под ней ёрзала и дополняла атмосферу скрипом и грохотом. Правый глаз Гульназ нервически подмаргивал, словно вопрошал: «Куда вы, ироды, собрались? Не надо ходить. Послушайтесь меня!»

Ася с дядей Геной быстро ушли к огородам. Сложно определить, что Ася испытала, когда увидела перепаханное поле. Однообразные аккуратные холмы свежей земли, ровные ряды траншей… Бесспорно, поработала армия копальщиков, отчётливо понимающая принцип поиска кладов. Соблюдены все законы организации, от меланхолического разумного, до бескрайнего безумия: кусты сложены горкой, земля просеяна в труху. Иначе говоря, тщательно сотворённый бедлам.

Поначалу Ася и дядя Гена ходили кругами, словно пытались сбить с ног неудачу, которая встала перед ними в полный рост. Ася старалась найти слова, чтобы описать своё удивление, но они перемешались в голове, как медицинские термины. Дядя Гена неторопливо наматывал травину на палец, жевал сочный конец. Ярко светило солнце. Ася стояла рядом и, недовольно подобрав губы, тупо глядела на чьи-то следы.

– Я так думаю, это твоя (Гульназ) специально нас отвлекала, чтобы эти… – показал на раскопки, – спокойно могли поработать. Если здесь что и было, то теперь точно нет. – Дядя Гена выплюнул зеленую кашицу, попал на ботинок. – Да чтоб тебя! – злобно выругался.

«Неужели она так поступила?» – думала Ася. Во рту от такого предательства появилась горечь жжёного сахара. Ругала себя, что вчера смалодушничала, поддалась уговорам Гульназ отдохнуть. Удачно же получилось! Сами показали место и ушли, даже лопаты оставили. Нате, люди добрые, копайте, забирайте!

Ася посмотрела в лицо дяди Гены. Его глаза стали тусклыми, их погасило разрушенное ожидание. Солнце освещало сухие, словно потрескавшиеся морщины у глаз, седые волосы на висках, дрожащие от негодования губы. Ася тащилась за дядей Геной, вспоминая бессчётные счастливые моменты с Гульназ…

Они вернулись. Дядя Гена придержал калитку, пропустив Асю, и они услышали, как в глубине двора родился какой-то краткий, тоскливый звук и тотчас умер. От выгребной ямы поднялась туча мух – серая, рыхлая, с рваными очертаниями. Туча пронеслась над ними, погасла за сараями. Далеко за карьером выла собака. Воздух раздражал запахом тлена, пыли, плесени. На земле валялись обрывки старых газет, ползли размотанные шланги. На веранде совсем не осталось пустого места, чтобы пройти, пришлось перелазить через поваленные холодильники, ящики. Из опрокинутых коробок вываливались яркие тряпки, теперь уже грязные и страшные. И что-то в них было жуткое, словно разбудили нечто притаившееся, что от вспышки спички разгорится голубыми огоньками.

«Мама дорогая! Что здесь было?» – зорко смотрела по сторонам Ася и пробивала себе дорогу через нагромождения хлама. Тряпки так переплелись меж собой, что превратились в единое месиво, от него поднимался смрад. Казалось, если промедлить, можно было задохнуться. Мелькнула мысль, что Гульназ специально выстроила баррикады против них. Нужно было срочно проскочить эту ловушку. Ася оглянулась на дядю Гену. Он подтолкнул её вперёд.

Гульназ по-прежнему сидела на табуретке, но уже в состоянии увядшей чайной розы, с глазами, полными слёз. Кругом валялись лепестки газет и тряпок. Все бутылки были разбиты вдребезги. Ася испуганно бросилась к ней. Под её ногами шуршало разбитое стекло, поломанная мебель.

Когда Гульназ заметила их, в её глазах появился страх. Она зашарила по столу в поисках оружия, но стол был пуст – сковородка, чайник, кружки оказались разбросаны по полу. Скованная жутью, Гульназ стала кидаться трусливыми словами, сначала робкими и тихими, а потом всё громче и громче:

– Сволочи! Гады!

Теперь Гульназ просто рыдала. Минут через тридцать, после валерьянки и горячего чая, узнали причину погрома.

– Пришли двое. Орали, требовали золото. Ударили пару раз по голове. – Наклонила голову, показала куда. Всхлипывая, объявила Асю с дядей Геной придурками. – Не смогли сами узнать, так бандитов прислали.

Каких бандитов?! Жесть какая-то!

Гульназ смотрела на них глазами, полными ненависти и отвращения. Ася с дядей Геной переглядывались. Совсем забыли, что сами шли предъявлять претензии.

– Чешите отсюда! – скомандовала Гульназ, тихо подвывая, потянулась к столу, чтобы подняться. – Посуда бьётся для удач, не плачь, красавица, не плачь. Сволочи! – Из вороха осколков вытянула розовое горлышко разбитой бутылки. – Такой бутончик изничтожили! Его-то за что? – И, бедная, вновь начала всхлипывать.

– Послушай. – Ася в который раз попыталась встрять в горе Гульназ. – Но это точно не мы.

– А кто? Кому надо? Всё из-за ваших поганых бутылок. И-ро-ды!

Дядя Гена смотрел с неподдельной растерянностью, Ася – красная от паники и злости.

– Идите к чёрту!

– Всё, хватит! – разозлилась Ася, – Чего разоралась?! Говорят тебе, это не мы. – Потянула дядю Гену за руку. – Сама тут разбирайся со своими алкашами. Чего вы тут не поделили? Бутылку?

Дядя Гена послушно потянулся за Асей, но Гульназ гавкнула:

– Стоять! Кто будет это убирать?

– Чума просто, – произнёс дядя Гена.

– Не уходите! – Голос Гульназ сделался скрипучим, глухим. Так мог говорить только совершенно несчастный, загнанный человек. – Я ж совсем одна.

Ася словно почувствовала, что происходит внутри Гульназ.

– Скажи адрес, найду Юльку.

Гульназ заволновалась, машинально зашарила вокруг, в её болезненной груди зашевелилось сердце, готовое непременно защитить, оградить от опасности тех, кого выносила в своей утробе. В ней проснулся природный материнский инстинкт. Девки судьбой разбросаны по миру, а потребность приласкать, пригреть осталась. Нахлынула нежность, желание отдать своё сладкое молоко, в котором никогда не испытывала недостатка. Медленно выпрямила спину, потянулась к груди остудить набрякшие соски.

– Не надо. Ей и так тяжело, от такой матери сложно замуж выйти удачно. Один взял в дом, сиделкой к матери. Девятнадцатый год прикована к коляске. Живут плохо. А тут ещё я ей на голову. Говорят, тоже стала прикладываться к бутылке.

От этих слов Асино сердце мучительно сжалось.

– А что с младшими?

– Средняя уехала в Италию, работает на лайнере официанткой, английский выучила. А младшая соседствует с родными со стороны второго мужа. Ты знаешь, что у меня был второй муж?

Ася кивнула. Видела один раз.

Май, 1982

Она тогда училась в десятом классе, приехала к Гульназ. Позвонила, дверь открыл молодой человек, худощавый, светлый, с немного пьяным, измученным взглядом.

– Проходи. Гульназ за Юлькой ушла в школу. А ты кто? – Познакомились. – Сашкина сестрёнка, значит? Я тебя помню, ты с моим братишкой дружила. Вовкой Завьяловым. Я Серёга, – руку тянет.

Серёга был младше Гульназ на десять лет. Ася сама не знала, зачем осталась ждать, – большой необходимости в этом не было. Мать связала Юльке кофту, велела оставить и бежать обратно. Саша с Гульназ давно разбежались, каждый жил своей семьёй. Саша с новой женой переехали в Набережные Челны, Гульназ спелась с Серёгой под дребезжащую гитару и прокуренный голос дембеля. Сергей пел разухабисто, пытался делать весёлое лицо, но если в песне скользили нежные слова «мать», «люблю», «единственная», губы его нервно сжимались в тонкую полоску, редкий пушок над верхней губой топорщился ёжиком. Крепился, менял песню, опрокидывал неочередную рюмку и не выдерживал. Плакал, уткнувшись носом в ложбинку грудей Гульназ. Она его обнимала, гладила по голове, допевала песню с покорно-скорбным выражением. За это время его слёзы оставляли тёмные пятна на халате, смешивались с её потом. Сергей страдал от большой любви к матери. Мать провожала его у военкомата. Строгая учительская осанка, ни одной слезинки, по статусу не положено. Почти половина призывников – её ученики. Фотограф суетился, просил всех сделать серьёзные лица, но у призывников в голове ветер свободы, хмель от водки, туман от бессонной ночи. Мать Сергея Галина Леонидовна выглядила величественно даже в цигейковом пальто, шали-паутинке в цвет седых волос. В пятьдесят лет – худая, плоскогрудая женщина с высокими скулами, благородным прямым носом. Держалась прямо, словно не провожала сына в армию, а приглядывала за своей оравой сорванцов. Большие чёрные глаза выхватывали из толпы самые неприметные кадры. Сына из виду не упускала ни на секунду, приметила девочку, с которой сын не сводил взгляда. Ни Сергей, ни мама не подозревали, что это их последняя встреча. Через полтора года на политсобрании Галине Леонидовне стало плохо, увезли на скорой. Младший сын Вовик, не выпуская её рук, просидел у её кровати неделю.

Как всех учителей, хоронили Галину Леонидовну всей Верхней Губахой. «Ох-хо-хо, – бухтели соседки. – Только трёхкомнатную получили, радовалась, что Сергей приедет на новый адрес. На днях в универмаге за шторами стояли. Последний кусок забрала, повезло». А через месяц соседи обсуждали уже его отца: «Не успел жену похоронить, а уже бабу привёл. Да и кого? С тремя взял. Мал мала меньше!»

Сергей к новой матери не сделал ни шага. Остался жить в прежней однокомнатной квартире. Быстро сошёлся с Гульназ. Началось всё безобидно, по-соседки, с хлеба, соли, рубля до получки, продолжилось дущевными песнями и рождением двух дочерей.

Гульназ его немного любила – незлобливый был и добродушный. После смерти матери он как бы от жизни в отказ пошёл, и от такого равнодушия образовалась в нём аллергия на злость и невежество. Словно не живёт, а фильтрует события на доброе и недоброе. На положительное реагирует голубыми глазами и улыбается прозрачными губами. Отрицательное заливает чем придётся: медициной, парфюмерией, домашним. А однажды Гульназ нашла Сергея в ванной с петлёй на шее. Закопав его, запила профессионально: с затяжными загулами, беспробудными гулянками.

В тот день, когда Ася ждала Гульназ с Юлькой из школы, Сергей вогнал Асю в краску простым вопросом:

– Нецелованная, небось?

– Тебе какое дело?

– Хочешь, научу?

– Ты же старый! – искренне отреагировала Ася.

– Какой же я старый? Мне двадцать один.

– В армии был, значит, старый, молодые все до армии.

Дальше разговор не клеился. Ася отмалчивалась. Было обидно, что он смеялся над ней, как над глупой девочкой. А ведь большинство девчонок в классе тоже так считали, как она.

Июль, 2008

Вот о такой ерунде думала Ася, когда они с дядей Геной пытались что-то втолковать Гульназ. Она гостям уже не рада, всем телом показывает недовольство, пытается приподняться. Но посылать не торопится – надо, чтобы кой-какой порядок в доме навели. Пол блестит от осколков, при каждом шаге шуршит. Самой не справиться.

Пока Ася веником махала, дядя Гена обрисовал ситуацию с полем, а под конец задал вопрос в лоб: «Твои дела? Иль дружков твоих?» Гульназ ничего не ответила, только немного оживилась, глазами блеснула, от обвинений отказалась. На правах хозяйки потребовала забодяжить фуфырик и всем видом дала понять, что без возлияния к дальнейшим беседам не расположена. Все втроём друг на друга дулись. Ася подметала, дядя Гена выносил мусор, собирал коробки, поднимал мебель. Гульназ ждала, руководила, подсказывала. На самом деле у всех в голове была путаница. Странно. Вроде втроём в доме, а пусто, как в перевернутой фляге. Только под веником шелестит стекло, водопадом уходит из совка в ведро.

– Ты давай здесь заканчивай, я пойду попробую вызвать такси. Какой тут у вас адрес?

– На деревню дедушке, – приторно улыбнулась Гульназ.

– Грубишь?

– Пропади ты пропадом!

Дядя Гена в сердцах махнул рукой, вышел на улицу.

Асе стало неуютно.

– Чего ты так на него взьелась?

– Всё из-за него. Из-за его денег.

– Не поняла.

– Знаешь, я в своей жизни хорошо порезвилась. А чё? По приколу замуж вышла. Вечером с работы пришла, мамка мне про принца давай заливать, чуть не захлебнулась в «кисельнобереговом» трёпе. Короче, пообещала ангела – ручки-лютики, ножкипрутики, голова в одуванчиках. Я готовилась, перед зеркалом глазки дрессировала. Чуть не окосела. Другого способа замуж выйти не видела. Родители, как старообрядцы, свирепы, только на работу пускали да за водой к колонке. А на швейке где ж принца найдёшь? А я к тому времени от вершков до корешков к замужеству уже созрела. Титьки – два бидона молока, ляжки в дверь не пролазят, истома пластает, аж кровать мокрая. Девки на работе свои ночные эпизоды пересказывают, у меня ноги судорогой сводит. Девкам жалуюсь, а они, хамло наглое, гогочут, лекарство предлагают: руку от локтя качают, в морду кулаком мне тычут. А тут и мать про сватов брешет. Ох, как я этому обрадовалась! Помню, отец ваш был в сером костюме, кирзовые сапоги блестят, словно не по земле шёл, а по воздуху плыл, мать в плиссированном платье, зелёной кофте, капронках, туфли лаковые. За спинами жених маячит. Ни черта не видать, только макушка пузырится. Я стыдливо глазки туплю, сама тупею. Выбору нет, мечтаю, чтобы этот взял. Зашли они в дом, Сашку напротив меня за стол посадили. Я ж, когда его увидела, вся задрожала, глазки загорелись. Не помню, чего говорили, спрашивали. То и это отвечала, а сама в небесах порхала, песни нежные слушала, какие-то невозможные картинки рисовала. Мамка прынцу-жениху пыталась угодить… чуть что, вскакивает: то хлеб тащит, то рюмочку наполняет. Мне тоже дали испробовать… понятно, проверяют, уговаривают, настаивают. Не-не-не. Отказываться стала. А они: давай, давай. Ну, раз просите, нате вам! Пригубила – чуть в обморок не грохнулась. Реально противно! Чёрт, куда всё делось?

Этих подробностей Ася не знала, помнила только, как мать при сватовстве всё время била мошкару. Противная, мелкая, кружила перед глазами, норовила залететь то в ухо, то в нос, от чего Ася вздрагивала и невольно ковырялась то в ухе, то в носу.

Откуда-то с улицы, издалека донёсся жалобный протяжный стон. Гульназ дёрнулась, замолчала.

– Что с тобой?

– Ноги. Ломит, сладу нет. Напои собаку, а то в такую жару сдохнет.

– Шарик, Шарик, – позвала Ася, придумывая на ходу имя горемыке. Может, Гульназ и говорила, как собаку зовут, но Ася не помнила.

Собака на Шарика откликнулась, жалостливо завизжала, вытянулась из-под полусгнившего сруба. На голове свежая рана. Глаза смотрели прямо, беспомощно, тоскливо. Чихнула. Видно, как пара чихов отозвалась болью в голове. Пытаясь утихомирить боль, раззявила пасть, на глазах выступили крупные капли слёз.

Наполнить миску водой было секундным делом, а вот что делать с раной? С замиранием сердца Ася заметила в шерсти запёкшиеся сгустки крови. Ася содрогнулась, потянулась, ещё не представляя, что будет делать дальше. Каким-то ужасом смерти пахнуло от этого беспомощного вонючего существа. Собака дотронуться не позволила, тихо пискнула, рванула, словно испугалась делиться той бесконечной пустотой мрака, которая окружила её удушающим пеклом.

– Тише, тише, дай посмотрю. Ну куда ты? Кто тебя так?

Собака стала отползать, отчаянно визжа и тщетно отыскивая оставленную ею нору. Мысль бросить собаку покоробила, но и возиться с ней тоже не хотелось. Можно смалодушничать и забыть о ране. Поплохело, когда представила, что придётся возиться с этой вонью и смрадом, хвост от фекалий уже превратился в трубочку. Но одно дело – мерзость от брезгливости, другое – чувство вины, что позволила погибнуть. Растерянно оглянулась, в поленнице заметила подоткнутую в щель мешковину. Попыталась вытащить, мешковина рассыпалась в труху, только и остались подшитые края. В сарае нашла клетчатую сумку, с которыми обычно ездят челноки. Тряхнула, вытряхнула, вывернула, подёргала ручки – вроде крепкая. Вверх дном накинула на собаку, как сеть на рыбу, подгребла края, перевернула, подняла за ручки. Обдало вонью. На мгновение в душу закрался страх, как бы не покалечить окончательно. Шарик лежал на дне сумки боком, смотрел без страха. Он был готов к любому событию, даже к этому клетчатому савану.

– Не надо бояться, – бормотала Ася от ужаса и брезгливо, на вытянутых руках тащила сумку в дом. – Сейчас я тебя отдам Гульназ, и она тебя спасёт, а мы поедем домой. Меня дома дети ждут, Руслан уже, наверное, потерял. Никак не могу дозвониться. Стыдно бояться. Ведь мы же ничего плохого не делаем. У меня отец на войне был, вот там надо бояться, а тут не надо.

Ася осторожно вытряхнула Шарика на пол. Он сделал усилие поднять голову.

– Гады! – отреагировала Гульназ на рану. – Собаку-то за что? – Сползла с табуретки на пол, за лапу подтащила к себе на подол, обняла. Она гладила Шарика по всей длине, от кровавой раны до грязного хвоста, а он лизал её тонкие красивые пальцы, умеющие танцевать красивые танцы. Пальцы – единственный оставшийся островок прекрасного в этом неблагополучном теле…

Она тихо вспоминала что-то, он нежно повизгивал, языком ловил её слёзы. Между ними происходило трогательное единение родных душ, которым здесь осталось немного – может, вместе и тронутся в неизведанный далёкий путь. Они сидели на полу, а Ася делала вид, что им сострадает. На самом деле ей хотелось домой, на свою кухню, где она бы сейчас испекла печенье из творога или треугольники с картошкой. Как они вкусно пахнут! Собака вытянула морду, словно уловила запах свежей выпечки, тихо тявкнула.

– Там, в шкафу поищи тряпки. – Гульназ убрала собаку с подола на пол. – Надо бы перевязать. Хотя всё равно подохнет, не сегодня, так завтра. Хорошая была собака, преданная, ласковая.

Собака, видимо почувствовав, что её уже похоронили, отчаянно взвизгнула, тихо заскулила.

– А! – махнула на неё Гульназ рукой. – Стони не стони, ничем я тебе не помогу.

Собака всё поняла, широко зевнула, уложила морду на вытянутые лапы. Взгляд у неё стал тёпло-мягким, медлительным, словно она пыталась запомнить последние минуты, чтобы унести с собой как можно больше ярких воспоминаний.

Пока Гульназ тяжело поднималась, Ася открыла дверцу шкафа. Её сразу обдало запахом сырости. Стала осторожно отделять цветные пласты тряпок, показывать Гульназ.

– Это пойдёт?

– Это моё платье.

– Это?

– Кофта, вон ту белую бери.

Ася вытащила и удивилась, когда поняла, что держит фату.

– Твоя? – обернулась к Гульназ.

– А то чья же?