Об отъезде в Голландию, о трудностях его и некоторых из многочисленных препятствий, какие при этом встретились
Необходимости покинуть родину, средства к жизни, всех друзей и близких, одного этого достаточно было, чтобы устрашить многих. Но ехать в страну известную лишь понаслышке, где придется учиться новому языку и неведомо как добывать пропитание; притом еще в страну, где шла война и жизнь была дорогая, — это многим казалось предприятием отчаянным и бедствием худшим, нежели смерть. И потому в особенности, что не были они знакомы с ремеслами и торговлей (которыми живет Голландия), а знали лишь простую сельскую жизнь и безгрешный труд земледельца. Все это, однако, не отвратило их (хотя и немало заботило), ибо желанием их было следовать слову божьему и повиноваться его воле; они вручили себя божественному промыслу и знали, в кого веруют. И это еще не все; ибо хотя нельзя было оставаться, но не дозволяли им и уехать, закрыв для них гавани и порты, так что поневоле пришлось искать тайных путей, подкупать моряков и платить за переезд неслыханные суммы. А многих при этом предали, и они были перехвачены со всем имуществом и много испытали мучений и понесли потерь; чего примеров приведу один или два, остальное же опущу.
Большая часть их готовилась переправиться из Бостона в Линкольншире и наняла для этого целый корабль, договорившись с капитаном насчет дня и места, где будут его ждать. Прождав его долго и много потратившись, ибо в назначенный день он не прибыл, они все же наконец дождались его и ночью погрузились на корабль. А когда они со всем имуществом были уже на борту, он их выдал, сговорившись прежде с приставами и другими чиновниками; а те схватили их, посадили в лодки, в поисках денег раздели до рубашек даже женщин, не пощадив их стыдливости; а затем отвезли обратно в город, где выставили на потеху толпе, отовсюду стекавшейся на них поглядеть. Обобрав их, отняв деньги, книги и много другого имущества, судебные приставы отвели их к городским властям; а те послали доложить о них лордам Совета{11} и заключили пока в тюрьму. Правда, обошлись там с ними учтиво и смягчали их участь сколько могли; но освободить их было нельзя до распоряжения Совета. Продержав в тюрьме месяц, большую часть их отпустили и отправили в родные места; но семеро главарей все еще содержались в тюрьме и предстали перед выездным судом.
Весною следующего года некоторые из них, а также другие попытались переправиться в другом месте. Нашли в Гулле некоего голландца, имевшего в Зеландии свой корабль, во всем открылись ему и договорились, положась на него больше, чем на того своего соотчича. Он велел им не опасаться и обещался все сделать как подобает. Условились, что он возьмет их на борт между Гримсби и Гуллем, где был большой луг, удаленный от жилых мест. К назначенному времени отправили они туда женщин, детей и имущество на небольшой барже, нарочно для этого нанятой; а мужчины должны были добираться до места берегом. Баржа вышла днем ранее, но так как море было бурное и женщины мучались морской болезнью, то уговорили они моряков переждать непогоду в ближней бухте, и во время отлива баржа оказалась на берегу. Наутро подошел корабль, а баржа не могла сдвинуться. Капитан корабля послал покуда шлюпку за мужчинами, ожидавшими на берегу. Когда шлюпка доставила часть их на борт и готовилась перевезти остальных, капитан увидел множество пеших и конных солдат с алебардами, ружьями и другим оружием; ибо за ними снарядили уже погоню. Тут голландец выругался по-своему: «Sacramente» и, так как ветер был попутный, поднял якорь и паруса и отплыл. Несчастные, оказавшиеся на борту, сокрушались о беззащитных женах и детях своих, которых на их глазах схватили; сами же они остались в чем были и почти без денег, ибо все имущество их было на барже. Слезы лились из глаз их, и они отдали бы все, лишь бы вновь очутиться на берегу; но делать было нечего, и так разлучились они с семьями. А на море настигла их ужасная буря, и они достигли гавани лишь спустя четырнадцать дней, из коих семь дней не видели ни солнца, ни луны, ни звезд и оказались у берегов Норвегии; даже моряки не раз уже сочли себя погибшими; а однажды, когда корабль накренился, закричали в отчаянии, что идут ко дну. Но где бессильны люди, там являет себя могущество и милосердие божие; корабль выпрямился, и моряки, ободрившись, снова взялись им управлять. Если бы позволяла на то скромность, я мог бы рассказать, какие пламенные молитвы возносились к господу в тот страшный час; не отчаивались и тогда, когда вода заливала уже рот и уши. И когда моряки кричали: «Тонем! тонем!», пассажиры восклицали (если не с чудотворной, то все же с великой верою): «Ты можешь спасти, о господи, ты можешь спасти», — и иные слова, которые я опускаю. И тут не только выпрямился корабль, но вскоре стала стихать буря, и господь ниспослал скорбным душам утешение, которое не всякому дано понять, а затем привел в желанную гавань, где люди собрались подивиться чудесному их спасению, ибо буря бушевала долго и множество причинила бед, как поведали капитану друзья, пришедшие его поздравить.
Вернемся, однако, к тем, кто остался на берегу. Мужчины, которым грозила наибольшая опасность, успели скрыться, прежде чем их настигли солдаты; остались лишь те, кто лучше других мог помочь женщинам. Надо было видеть, сколь жалостное зрелище являли несчастные женщины, и слышать, какой раздавался плач; одни призывали мужей, увозимых, как уже сказано, на корабле; другие рыдали над судьбою своей и детей своих или заливались слезами при виде несчастных малюток, которые жались к ним, плача от страха и дрожа от холода. Их схватили и отправляли с места на место, jot одного судьи к другому, но не знали, как с ними поступить; ибо бросить в темницу стольких женщин и невинных детей за то лишь, что отправились вслед за мужьями, казалось невозможным и вызвало бы всеобщее негодование; вернуть их домой было столь же трудно, ибо они справедливо указывали, что вернуться им некуда; свои дома и имущество они продали или еще как-либо ими распорядились. Словом, передавая от одного констебля другому и достаточно помучив, рады были избавиться от них любым путем, ибо всем это порядком надоело. Несчастные немало за это время натерпелись; но пришлось-таки наконец оставить их в покое.
Дабы не наскучить, опускаю остальное, хотя немало еще мог бы рассказать примечательного об их злоключениях на суше и на море; но спешу к другим предметам.
Нельзя, однако, не упомянуть, что даже это принесло свои плоды; ибо стало во многих местах известно, и дело их большую получило огласку, многих вынудив над ним задуматься; а достойное их поведение и христианское терпение также немалое произвели действие. И хотя кое-кто из них оробел при первых суровых испытаниях, зато многие другие почерпнули там новое мужество и тем весьма ободряли остальных. Так что в конце концов, несмотря на столь жестокое сопротивление, все они уехали, кто раньше, а кто позже, и воссоединились, как того желали, к великой своей радости.