Чарльстон на севере то же, что Лима на юге; каждый из них — столица самой богатой провинции своего полушария, из чего Вы можете заключить, что вид обоих городов непременно должен свидетельствовать о благосостоянии. Перу изобилует золотом, и от того Лима полна жителей, наслаждающихся всеми степенями удовольствий, роскоши и изящества, проистекающими из богатства. Каролина производит товары, которые, быть может, ценнее золота, ибо они добыты большими усилиями; она равным образом выставляет на нашу северную сцену богатство и роскошь, хотя и уступающие Перу, но далеко превосходящие все, что можно увидеть в наших северных городах. Местоположение Чарльстона превосходно, он построен при слиянии двух больших рек, принимающих в свое течение множество других; они менее значительны, но весною пригодны для плаванья плоскодонных судов. Сюда стекаются все товары, произведенные на этой обширной территории, и потому город являет собой средоточие ценнейшего вывоза, а его верфи, доки и склады своим удобством облегчают сии крупные торговые сношения. Местные жители самые веселые в Америке; Чарльстон называют центром нашего великосветского общества, в нем всегда полно богатейших плантаторов, приезжающих сюда в поисках здоровья и удовольствий. Здесь всегда можно увидеть множество больных из Вест-Индии, которые надеются поправить свое здоровье, истощенное пагубным действием тамошнего солнца, воздуха и образа жизни. Я видел много жителей Вест-Индии, уже в 30 лет отягощенных всеми старческими недугами, ибо в сих богатых странах люди обыкновенно теряют способность наслаждаться радостями жизни в том возрасте, когда северяне лишь начинают вкушать плоды своих трудов и воздержания. Чреда удовольствий и затраты на стол превышают все, что Вы можете вообразить; этот город и вся провинция выросли с поразительной быстротой. К сожалению, узкий перешеек, на коем стоит Чарльстон, препятствует его увеличению, что и составляет причину дороговизны здешних домов. Жара, порою очень сильная во внутренних частях колонии, в Чарльстоне всегда умеренная, хотя временами, когда с моря не дует бриз, солнце печет невыносимо. Из-за климата излишества всякого рода, особенно в еде, чрезвычайно опасны, однако, не зная или не боясь опасности, чарльстонцы беспечно наслаждаются короткой и веселой жизнью. Можно даже подумать, что сами солнечные лучи неодолимо влекут их к разгулу и наслаждениям; женщины, напротив, благодаря воздержанию, достигают более преклонного возраста, и редко которая из них не переживает нескольких мужей. Европеец, впервые приехавший сюда, невольно дивится изяществу домов, роскошной мебели и изобилию их стола. Может ли он представить себе, что очутился в стране, лишь недавно основанной?
Местные жители подразделяются на три главных класса: адвокаты, плантаторы и купцы. Первым в сей провинции досталась самая крупная добыча, ибо ничто не может превзойти их богатство: силу и влияние. Они достигли ne plus ultra[102] мирского благополучия; без их приказа, подтверждения и одобрения ни одна плантация не будет застрахована, ни один документ на владение землей не будет действителен, ни одно завещание не возымеет законной силы. Сия братия распоряжается всею собственностью провинции вместе взятой и не в пример священникам и епископам почитает ниже своего достоинства удовлетворяться жалкою моисеевою десятиной{250}. Я призываю в свидетели многих жителей провинции, которые, доказывая свое право на несколько сотен акров, заблудились в лабиринте законов и лишились своего родового наследия. Здешние юристы — не толкователи законов, а скорее законодатели, и здесь, как и в большей части остальных провинций, объединили искусство и ловкость писаря с честолюбием владетельного князя; кто знает, к чему сие может привести в будущем? Особенности наших законов и дух свободы, часто побуждающие нас к тяжбам, неизбежно должны бросить большую часть собственности колоний в руки этих господ. В следующем столетии юристы будут владеть на севере тем, чем ныне владеет церковь в Перу и Мексике.
В то время как в Чарльстоне царят радость, счастье и веселье, можете ли Вы себе представить сцены бедствий, распространенные повсюду в сельской местности? Уши чарльстонцев в силу привычки стали глухи, сердца их ожесточились, они не видят, не слышат, не разделяют страданий своих несчастных рабов, из чьего тяжелого труда проистекает все их богатство. Ужасы рабства, тяготы беспрерывной страды остаются здесь невидимыми, никто не думает о потоках пота и слез, коими ежедневно обливаются африканцы, увлажняя ими землю, которую они возделывают. Свист бича, побуждающего этих несчастных к непосильному труду, слишком далек от развеселой столицы, чтобы его кто-либо услышал. Представители избранной расы едят, пьют и наслаждаются счастием, в то время как обездоленные вскапывают землю, выращивают индиго или лущат рис под лучами солнца, столь же знойного, как в их родном краю, но без поддержки сытной пищи и укрепляющих напитков. Сей разительный контраст часто доставлял мне темы для мучительнейших раздумий. С одной стороны перед па ми люди, пользующиеся всеми приятнейшими и восхитительнейшими благами жизни — они не знают ни труда, пи усталости и даже не обременяют себя никакими желаниями. За золото, добытое в горах Перу, они снаряжают корабли к берегам Гвинеи; ценою сего золота творятся войны, убийства и опустошения на безобидной и мирной африканской земле, где обитали невинные народы, не ведавшие даже, что не у всех людей на свете черная кожа. Дочь отрывают от рыдающей матери, дитя от убитых горем родителей, жену от любящего мужа; целые семьи хватают и сквозь шторм и ураганы везут в сию богатую с голицу! Здесь их выставляют на продажу как лошадей па ярмарке, клеймят как скотину и заставляют несколько лет работать, голодать и умирать медленною смертью на плантациях. И на кого должны они работать? На людей, которых они не знают и которые не имеют над ними иной власти, кроме власти насилия, иного права, кроме того, коим наделил их сей проклятый металл. Что за странные правила! О Природа, где ты? Разве сии чернокожие не суть твои дети, как и мы? С другой стороны всеобщие терзания и скорбь, от коих нет спасения даже в мечтах и помыслах! День за днем несчастные трудятся без всякой надежды когда-либо пожать плоды своих трудов; всю свою жизнь, все члены волю и усилия обязаны они употребить на умножение богатства хозяев, которые не уделяют им и половины той привязанности и заботы, какою окружены их лошади и собаки. Привязанность и доброта не суждены тем, кто возделывает землю, таскает тяжести и превращает бревна в полезные доски. Сия награда, столь простая и естественная, как можно было бы подумать, граничила бы с гуманностью, но плантаторам выказывать ее не должно!
Если неграм позволяют стать отцами, сия роковая милость ведет лишь к умножению их страданий; те несчастные, что разделяют их скудные радости, разделяют и их труды, а когда в тяжелую пору рабы желают помочь своим женам, то со слезами на глазах видят, как те сгибаются под тяжестью двойного гнета, вынужденные нести бремя природы — о роковой дар! — и бремя бесконечного труда. Многие негры на моих глазах проклинали сию неодолимую тягу и раскаивались в том, что, вкусив невинных радостей, сделались виновниками удвоенных мучений своих жен. В отличие от хозяев они не смеют наслаждаться невыразимыми чувствами, коими природа вдохновляет сердца отцов и матерей, они должны подавлять их и становиться жестокосердными и безучастными. Сие противоестественное состояние часто вызывает острейшие, горчайшие муки; в отличие от нас у рабов нет времени заботливо растить своих беспомощных младенцев, ласкать их у себя на коленях и упиваться родительским восторгом. Их родительская любовь отравлена сознанием, что если их дети выживут, то станут такими же рабами, как они; им не дают времени для отправления священных обрядов; матери должны привязывать младенцев за спину и с этою двойной ношей следовать за мужьями на поля, где часто не слышат иных звуков, кроме понуканья или щелканья бича надсмотрщика и криков своих младенцев, изнемогающих от зноя. Несчастные создания кричат и плачут подобно своим родителям, без всякой надежды на избавление; даже животный инстинкт, столь похвальный, столь неодолимый, противоречит здесь выгоде хозяина, а перед сим божеством должны склониться все законы Природы. Таким способом плантаторы богатеют, я же настолько несведущ и чужд подобному образу жизни, что, будь я владельцем плантации, где с моими рабами обращались бы так же, как здесь, я никогда не знал бы покоя, сон мой постоянно нарушался воспоминаниями об обмане, совершенном в Африке, чтобы завлечь их в ловушку, об обмане, превосходящем своею гнусностью все, что может постигнуть обыкновенный человеческий ум. Я думал бы о варварском обращении с ними на борту корабля, об их муках, об отчаянии, неизбежно охватившем пленников, оторванных от друзей и близких и отданных во власть людей с другим цветом кожи, которых они не понимают, увлекаемых в каком-то странном сооружении по вечно бушующей, невиданной ими дотоле стихии и, наконец, обреченных на побои надсмотрщиков и непосильный труд на полях. Неужели сила привычки когда-либо заставит меня отбросить все эти мысли и сделаться таким же глухим и равнодушным к несправедливости торговли рабами и к их мучениям, какими представляются мне богатые жители сего города? Что же такое тогда человек, существо, которое столь безудержно похваляется совершенством и достоинством своей природы среди всевозможных непостижимых тайн и неразрешимых загадок, коими он окружен? Причина, в силу которой человек был создан таким, не менее поразительна! Я знаю, плантаторы говорят, будто здесь рабам живется лучше, чем в Вест-Индии, ибо на нашем континенте земля дешевле, нежели на тех островах, а поля, с коих им позволяют добывать себе пропитание, более обширны. Единственная возможность облегчить положение невольников зависит от прихоти плантаторов, а те, взращенные среди рабов, по примеру своих родителей учатся их презирать и едва ли способны почерпнуть из религии или философии мысль о том, что необходимо сделать их участь менее ужасной, если только природное добросердечие или искра гуманности не превозмогут закоренелую жестокость, приобретенную привычкой.
Я прожил здесь слишком недолго, чтобы стать безразличным ко всему, что я вижу каждый день. Я всегда выбираю себе таких друзей и знакомых, в ком могу найти созвучие своим чувствам. В наших северных провинциях тоже имеются рабы; я надеюсь, что приближается время, когда все они будут освобождены, но насколько иная у них участь, насколько иное положение! Они пользуются тою же свободой, что и их хозяева; они так же хорошо одеты и накормлены; здесь следят за их здоровьем, заботливо ухаживают за больными; они живут под одной с нами крышей и в полном смысле слова являются членами наших семей. Многих обучили грамоте и преподали им начатки религии; они трудятся наравне с нами, и с ними обращаются как с равными; у них много привилегий, много установленных законом праздников, и никто не заставляет их работать больше белых. Они женятся по взаимной склонности, каждую неделю посещают своих жен, они одеты как все остальные; им не возбраняется воспитывать, ласкать и наказывать своих детей, кои чтут их как своих законных родителей; короче говоря, они пользуются всеми благами нашего общества, не будучи обязанными нести бремя его забот. Они упитанны, здоровы, сильны и, отнюдь не жалуясь на судьбу, почитают себя счастливее многих белых низшего состояния; они делят с хозяевами провизию, которую помогают добывать; многие из тех, кому добрые квакеры дали свободу, приняли сие великое благо со слезами сожаления и, даже став свободными, не покинули прежних своих хозяев и благодетелей.
Однако правда ли, что, как здесь утверждают, эти черномазые неспособны к соревнованию и глухи к радостным звукам поощрения? Ничего подобного; можно привести тысячу примеров в доказательство их верности и благодарности; следовательно, сердца, в коих могут произрастать столь благородные побуждения, подобны нашим, они восприимчивы ко всякому доброму чувству, ко всякому полезному побуждению; они способны умножать знания, впитывать новые идеи, которые в большой степени облегчат бремя их страданий. Однако какие способы применялись для достижения столь желанной цели? Никакие, день прибытия и продажи рабов — первый день их труда, труда, который с этого часа не дает им передышки, ибо хотя по закону им полагается в воскресенье отдыхать, они вынуждены тратить время, отведенное для отдыха, возделывая свои клочки земли. Чего же можно ожидать от несчастных в подобных обстоятельствах? Их насильственно оторвали от родной земли, с ними жестоко обращались на борту корабля и не менее жестоко на плантациях, куда их ежедневно гонят, так возможно ли, чтобы подобное обращение не разожгло в них все страсти, не посеяло семена неискоренимого гнева, не возбудило вечного стремления к мести? Рабы остаются во власти этих неодолимых естественных инстинктов, и разве удары, коими их осыпают, могут подавить эти инстинкты и вызвать у несчастных привязанность к своим мучителям? Они не тешатся надеждой получить свободу до конца своих дней и не черпают бодрости ни в здоровой пище, ни в мягком обращении. Им никогда не внушают надежд, которые сулит человечеству религия, сия система утешения, столь благотворная для обездоленных; тяжесть их цепей не облегчают ни моральными, ни физическими средствами; они коснеют в состоянии первобытного невежества, в том самом состоянии, в коем так быстро разгораются пылкие страсти и естественная жажда мести. Ничто не пробуждает в них волю и усердие; им не сулят ничего, кроме страхов и наказаний, смерть уготована им, если они вздумают бежать, жесточайшие пытки, если посмеют говорить со свойственной им от природы смелостью, но вечный страх перед бичом и казнью уже не достигает цели.
Несколько лет назад в Джорджтауне обосновался один священник, который, разделяя чувства, ныне испытываемые мною, обратился с амвона к плантаторам с горячим призывом умерить жестокость; он проповедовал христианское милосердие и патетически использовал великолепные заповеди сей религии, дабы смягчить сердца прихожан и внушить им большее сострадание к рабам, нежели то было в обычае прежде. «Сударь, — сказал ему один из его слушателей, — мы платим вам приличное жалованье, чтобы вы читали нам молитвы и толковали те части Библии, кои предписаны правилами церкви, но мы не хотим, чтобы вы учили нас, как поступать с нашими черномазыми». Священник почел благоразумным воздержаться от дальнейших увещаний. Откуда взялось сне достойное удивления право или, вернее, сей варварский обычай, ибо здесь, без сомнения, нет никакого прана, кроме права силы. Верно нам говорят, что рабство не может быть столь противно человеческой природе, как мы воображаем, ибо оно существовало во все времена и у всех народов; даже лакедемоняне, сии великие поборники свободы, покорили илотов{251} с целью обратить их в рабство, а римляне, коих мы почитаем нашими наставниками в гражданской и военной политике, творили чудовищный гнет и побеждали своих противников, чтобы их поработить и ограбить. Сколь отвратительную картину должна была в то время являть собою вся земля! Провинции, города, области часто совершенно опустошены! Их жители тысячами согнаны в Рим, на этот величайший в мире рынок, и проданы там в рабство! Римские доминионы обрабатывались руками несчастных, кои прежде, подобно их завоевателям, были свободны, богаты и обладали всеми благами, какие только может дать общество, покуда не пали жертвой жестокого права войны и беззаконной силы. Неужто не существует верховной силы, которая направляет не только физические, но и моральные явления в мире? Та величавая рука, что с такою точностью руководствует движением планет вокруг Солнца, что с такою благородной мудростию и отеческой заботой сохраняет порядок во всей этой огромной системе и не допускает ее впасть в хаос, неужели она покинет человечество во власти всех заблуждений, какие только может произвести самая буйная ярость, самые опасные пороки и страсти?
История земли! Являет ли она собою что-либо, кроме самых отвратительных преступлений, творимых повсеместно от одного конца света до другого? Мы видим, что везде и всюду равно господствуют алчность, насилие и убийство. История постоянно говорит нам о миллионах людей, брошенных на произвол безумнейших правителей, о целых народах, обреченных слепой ярости тиранов, об опустошенных государствах, о народах, поочередно обрекающих друг друга на гибель посреди развалин, о землях, некогда великолепно возделанных, а ныне снова впавших в первобытную дикость, о плодах вековых трудов многих тысяч, за короткое время уничтоженных немногими! Если какой-то уголок несколько лет мирно дышит, его в свой черед поработят, истерзают и сровняют с землей. Невольно начинаешь думать, что принципы, коими в своих делах руководствуется человек — если почитать его главной действующей силой нашей планеты, — отравлены в наиболее существенных своих частях. Мы никоим образом не принадлежим к тому разряду существ, к коему самонадеянно себя причисляем; кажется, что насилие и жажда крови крепко укоренились в сердце человека, этого хищного животного; более того, он почитает их самым благородным делом в обществе; мы никогда не слышали о герое в математике, в науках или человечности, нет! сие почетное звание приберегается для самых удачливых палачей в мире. Хотя Природа отвела нам для жилья плодородную землю, она поскупилась на свойства и склонности, кои позволили бы нам сполна ею насладиться. До сих пор возделана едва ли половина обширной поверхности нашей планеты; едва ли половина оной заполнена; Природа создала человека, поселила его в леса или на равнины и наделила страстями, кои вечно должны препятствовать его счастию; слабые склоняются пред сильными; люди, подобно стихиям, всегда пребывают в состоянии войны; сила, зло и коварство всегда торжествуют над беззащитной честностью и простодушием. Милосердие, умеренность и справедливость суть добродетели, присущие лишь представителям низшего состояния; мы любим толковать о добродетели и восхищаться ее красотою, пребывая под сенью уединения и одиночества, но, вступив на стезю деятельной жизни, увидим ли мы, что в единоборстве с какой-либо страстью или желанием добродетель одержит верх? Вот почему так много религиозных шарлатанов торжествовало победу над легковерным человечеством и возвело свои лживые вымыслы в символ веры последующих поколений на многие века, покуда они не обветшали от времени и их не заменили новыми. Вот почему самая несправедливая война при поддержке силы всегда одерживает верх; вот почему самые справедливые войны, коих поддерживает одна лишь их справедливость, столь же часто терпят поражение. Таково господство силы, верховного арбитра всех революций, какие мы наблюдаем на нашей планете; сила столь неодолимая, что она часто извращает самые мощные движения и препятствует исполнению самых спасительных планов, хотя и задуманных на благо человечества самим Владыкою вселенной. Такова порочность человеческой природы; кто может проникнуть все се пределы?
Одушевившись филантропией, мы часто говорим о милостивой Природе, доброй матери, которая в своих заботах о благе человечества употребила особенные усилия, дабы разнообразить виды растений, фруктов, зерна и различных плодов земли, а также придала характеристические преимущества всякому климату. Сей предмет для размышления, несомненно, вызывает в нас глубочайшую признательность, ибо ее родительское великодушие было столь безмерно, что там, где преобладает бесплодная почва и суровый климат, она вселила в сердца человека чувства, кои превозмогают всякое горе и восполняют все нужды. Она одарила жителей этих краев привязанностью к их первобытным скалам и диким берегам, какой не знают обитатели плодородных земель умеренной зоны. Однако если мы окинем внимательным взором земной шар, не представится ли он нам скорее местом наказаний, нежели восторгов? И, к несчастью, сии наказания достаются невинным, а редкие наслаждения — самым недостойным! Голод, болезни, стихийные бедствия, человеческие распри, раздоры и тому подобное суть порождения всякого климата, и сверх того, всякий климат порождает пороки и страдания, свойственные его местоположению. Взгляните на бесплодные льды севера, чьи голодные обитатели, едва знакомые с солнцем, живут и питаются хуже медведей, на коих они охотятся и коих превосходят лишь даром речи. Взгляните на арктические и антарктические области, сии огромные пустыни, где нет ничего живого, области вечного снега, где зима со всеми ее ужасами воздвигла свой трон и подавила все созидательные силы природы. Назовете ли Вы людьми несчастных кочевников, живущих в этих странах? Теперь сравните сию ледяную силу севера с силою южного солнца; рассмотрите пересохшие земли тропической зоны, насыщенные испарениями серы; взгляните на страны Азии, подверженные смертоносным болезням, истребляющим все живое; взгляните на земной шар, часто сотрясаемый судорогами изнутри и извне, извергающий из множества источников потоки кипящей лавы, что незаметно сочатся из огромных подземных могил, в коих однажды найдут свою гибель миллионы! Посмотрите на ядовитую почву экватора, на эти гнилые вонючие дебри, кишащие ужасными чудовищами, врагами рода человеческого, а потом посмотрите на песчаный континент, иссушенный, быть может, роковым приближением какой-нибудь древней кометы, а ныне являющий собою мерзость запустения. Изучите дожди, свойственные сим областям, где массы серы, горной смолы и электрического огня, объединив свои убийственные силы, непрестанно нависают и взрываются над земным шаром, грозя ему полным уничтожением. На этой крошечной скорлупке так мало уголков, где человек может жить и благоденствовать! Даже в областях умеренного климата, которые, казалось бы, дышат счастьем и покоем, яд рабства, свирепость деспотизма и ярость предрассудков объединились против человека! Здесь лишь немногие живут и правят, тогда как многие умирают с голоду, произнося напрасные мольбы; здесь человеческая природа является, быть может, более порочной, чем в странах с менее благоприятным климатом. Плодородные равнины Азии, тучные низины Египта и Диарбека, плодородные поля вдоль берегов Тигра и Евфрата, обширные земли во всех частях Ост-Индии взору географа должны представляться словно нарочно отведенными для земного рая; однако, хоть они и изобилуют первобытными богатствами природы, хотя природа своими милостями щедро осыпала сии благословенные края, мы здесь находим самых несчастных людей на свете. Они почти всюду лишены столь естественной для человечества свободы, коей пользуются одни лишь их тираны; словом «раб» здесь называют людей всех состояний, которые, словно некоему божеству, поклоняются созданью ниже их самих, покорствуя всякому капризу и беззаконию, каким только может предаваться ничем не ограниченная сила. Там, где должны раздаваться одни лишь звуки мира, благодарности и веселия, льются слезы и слышатся бесконечные стенанья. Здесь исступленная тирания попирает лучшие дары природы, играя судьбою, счастием и самою жизнию миллионов; здесь неисчерпаемое плодородие земли всегда сулит неисчерпаемые бедствия ее обитателям!
Людей повсюду обучают искусству проливать чужую кровь, поджигать чужие жилища, стирать с лица земли произведения чужих трудов; половину своего существования одни народы постоянно тратят на уничтожение других. Та малая толика политического благоденствия, какая порой встречается в тех или иных местах, была добыта ценою океанов крови, словно добру никогда не суждено было достаться в удел несчастному человеку. Республики, королевства, монархии, основанные либо на обмане, либо на насилии, следуя тем же путем, расширяются до тех пор, пока в свой черед не разрушатся либо под действием собственных преступлений, либо от руки более удачливого, но равно преступного врага.
Если от сего беглого обзора человеческой натуры мы обратимся к рассмотрению так называемого цивилизованного общества, то здесь сочетание всех естественных и искусственных нужд заставит нас платить весьма дорогою ценой за ту малую долю политического благоденствия, коей мы пользуемся. Сие общество являет собою сочетание разнообразных пороков и добродетелей и всевозможных иных понятий, вечно противуборствующих, вечно несогласных друг с другом, вечно ведущих к каким-либо опасным, мучительным крайностям. Из чего же можно заключить, что природа намеревалась наделить нас счастием? Предпочтете ли Вы состояние обитателей лесов участи людей, живущих в более благоприятных обстоятельствах? Зло главенствует и тут и там; первые часто пожирают друг друга за недостатком пищи, последние морят друг друга голодом за недостатком места. Я со своей стороны полагаю, что пороки и страдания, свойственные последнему состоянию, превосходят те, что свойственны первому, в коем настоящее зло встречается реже, в коем оно более терпимо и менее чудовищно. Однако мы желаем видеть землю густозаселенной, дабы довершить счастие королевств, которое, говорят, состоит в их численности. Милосердный боже! С какой же целью столько живых существ обречено на образ жизни, при котором они должны ощупью пробираться сквозь столько заблуждений, совершать столько преступлений и встречать на своем пути столько нужды, болезней и страданий!
Я льщу себя надеждой, что следующая сцена послужит оправданием сих печальных раздумий и извинит мрачные мысли, коими наполнил я сие письмо, ибо дух мой подавлен с тех самых пор, как мне довелось стать свидетелем оной. Недавно я был приглашен на обед к одному плантатору, проживавшему в трех милях от N. Дабы укрыться от дневного зноя, я решился пойти пешком по тенистой тропинке, ведущей через прекрасный лес. Неторопливо продвигаясь вперед, я внимательно рассматривал некоторые оригинальные растения, сбором коих в то время занимался, как вдруг ощутил сильное движение воздуха, хотя день был совершенно безветренный и душный. Я тотчас устремил взор свой на поляну, близ коей находился, дабы определить, не полил ли внезапно дождь, и в то же мгновение услышал звук наподобие хриплого голоса, издававшего, как мне почудилось, какие-то нечленораздельные слоги. Встревоженный и удивленный, я стремительно огляделся вокруг и заметил в ярдах тридцати нечто вроде клетки, висящей на дереве, все ветви коего, казалось, были усеяны большими хищными птицами, которые летали вокруг, изо всех сил стараясь забраться внутрь. Повинуясь скорее произвольному движению рук, нежели какому-либо побуждению разума, я выстрелил, все они с отвратительнейшим шумом отлетели на небольшое расстояние, и тут я — страшно подумать и мучительно произнести! — увидел в клетке негра, которого оставили на съедение. Я с содроганием вспоминаю, что птицы уже выклевали ему глаза, склевали мясо со скул, а на его руках и на теле виднелось множество язв. Из пустых глазниц и рваных ран, коими он весь был изуродован, медленно сочилась кровь, окропляя землю. Не успели птицы улететь, как в тело несчастного впились мириады насекомых, с жадностью стремясь поживиться его истерзанною плотью и напиться его крови. Я почувствовал, что цепенею от ужаса; нервы мои содрогнулись; я задрожал всем телом и застыл на месте, став невольным свидетелем душераздирающих мук страдальца. Это живое привидение, хотя и лишенное глаз, все еще сохраняло слух и на своем примитивном наречии умоляло меня дать ему воды. Сама человечность в ужасе отшатнулась бы, не зная, облегчить ли его невыносимые мученья или одним милосердным ударом покончить с сей чудовищною пыткой! Будь у меня в ружье хотя бы одна пуля, я тотчас, не задумываясь, отправил бы его на тот свет, однако, не имея возможности совершить сие доброе дело, я дрожа попытался ему помочь. Увидев невдалеке насаженную на палку раковину, которой пользовались какие-то негры, я наполнил ее водой и дрожащими руками поднес к судорожно искривленным губам несчастного страдальца. Побуждаемый неодолимой жаждой, он пытался схватить ее губами, инстинктивно угадывая приближение ее по звуку, который она производила, проходя сквозь прутья клетки. «Спасибо вам, белый человек, спасибо вам, насыпьте туда яду и дайте мне». — «Давно ли ты тут висишь?» — спросил я его, — «Два дня, и никак не помру, а эти птицы, птицы, а-а-а!..» Подавленный размышлениями, которые внушило мне сие жуткое зрелище, я собрался с силами, двинулся прочь и вскоре был уже в доме, где собирался пообедать. Там я узнал, что негр был предан такому наказанию за то, что убил надсмотрщика. Мне сказали, что подобные казни необходимы в целях самосохранения, и оправдывали рабство доводами, обыкновенно в защиту оного приводимыми, повторением коих я в настоящее время не стану Вас обременять. Adieu.