Этот остров имеет 20 миль в длину и от 7 до 8 миль в ширину. Он находится в 9 милях от континента и вместе с островами Элизабет образует одно из графств Массачусетской колонии, известное под название Даксборо. Острова Элизабет, числом шесть, лежат в 9 милях от Винъярда и славятся превосходными молочными фермами. Эдгартаун и Фалмут, находящийся на континенте в 9 милях от последнего, связаны хорошим паромом. Мартас-Винъярд разделен на три прихода — Эдгар, Чилмарк и Тисбери; его население 4000 человек, из коих 300 — индейцы. Эдгар — лучший морской порт и главный город своего прихода: вследствие того, что почвы в его окрестностях легкие и песчаные, многие его жители следуют примеру жителей острова Нантакет. Город Чилмарк не имеет хорошей гавани, но его земля превосходна и не уступает самым плодородным землям на континенте; гам имеются отличные пастбища, речки, удобные для устройства мельниц, камни для изгородей и т. д. Город Тисбери славится великолепным лесом и имеет гавань, достаточно глубокую для линейных кораблей. На острове насчитывается 20 тысяч овец, 2 тысячи голов отличного рогатого скота, много лошадей и коз; там водятся олени и множество морской птицы. Остров с самого начала и по сей день — главная духовная семинария для индейцев; они живут в той его части, которая называется Чаппакуиддик, и были очень рано обращены в христианство почтенным семейством Мэхью{246}, первыми владельцами острова. Первый поселенец, носивший это имя, завещал своей любимой дочери часть острова, поросшую диким виноградом, поэтому сия местность получила название Мартас-Винъярд (Виноградник Марты), которое потом распространилось на весь остров. Потомки старинных аборигенов и до сего дня живут на землях, которые их предки отвели себе и которые благоговейно охраняются от всяких посягательств. Жители Новой Англии отличаются честностью, с коей они соблюдают условия старинных договоров, которые во многих других провинциях, к стыду их правительств, часто нарушаются. Тамошние индейцы по своему приличному поведению, трудолюбию и опрятности кажутся настоящими европейцами и ни в чем не уступают многим белым жителям острова. Подобно сим последним, они трезвы, старательны и религиозны, что составляет главные характеристические свойства обитателей четырех провинций Новой Англии. Подобно молодым жителям Винъярда, они часто уезжают на остров Нантакет и нанимаются там в китобойцы или рыбаки и своею ловкостью и знанием всех морских промыслов нисколько не уступают белым. Последние подразделяются на два класса: одни владеют землей и с похвальною старательностью и искусством ее обрабатывают; другие, не имеющие земли, отправляются в море, которое составляет главный источник существования обитателей этой части света. Поэтому остров, подобно Нантакету, стал великим рассадником лоцманов и матросов для многочисленных каботажных судов, коими изобилует сия обширная часть Америки. Куда бы Вы ни отправились, везде от Новой Шотландии до Миссисипи Вы встретите уроженцев этих двух островов, занятых морским промыслом. Тамошний климат столь благоприятен для роста населения, что каждый житель с ранней юности хочет жениться; и сие благо столь доступно, что многим приходится впоследствии покидать родную землю и отправляться в другие страны в поисках средств к существованию. Все местные жители, как и повсюду в Массачусетской колонии, — пресвитериане, и здесь я желал бы с благодарностью вспомнить гостеприимство, оказанное мне Б. Нортоном, эсквайром, губернатором острова, а также доктором Мэхью, потомком первого владельца острова. Здесь можно найти лоцманов, досконально изучивших как большой залив, так и бухты Нантакета и все окрестные порты. В штормовую погоду они выходят в море в поисках судов и, с необыкновенной ловкостью взойдя к ним на борт, почти всегда безопасно проводят их в ту гавань, куда они направлялись. Гэй-Хед, западная оконечность острова, богата охрой различных оттенков, которой жители красят свои дома.
Суда, наиболее подходящие для ловли китов, — это бриги водоизмещением около 150 тонн, особливо в тех случаях, когда они должны ходить в дальнее плаванье; па них всегда нанимают 13 человек, чтобы укомплектовать два китобойных вельбота, команды которых непременно должны состоять из 6 матросов, из коих четверо гребцы, пятый стоит на носу с гарпуном, а шестой служит рулевым. Вельботов обязательно должно быть два: в случае, если один, нападая на кита, пойдет ко дну, второй, который никогда не охотится одновременно с первым, должен быть готов спасти его команду. Пятеро из тринадцати матросов всегда индейцы; тринадцатый член команды остается на корабле, чтобы управлять им во время охоты. Жалованья морякам не платят; каждый получает определенную долю прибыли хозяина; оттого все они равно озабочены успехом предприятия, все одинаково расторопны и осмотрительны. Китоловов старше 40 лет не бывает; считается, что человек, достигший этого возраста, уже не обладает ловкостью и отвагой, коих требует столь рискованный промысел. И в самом деле, если Вы примете во внимание огромную разницу между предметом охоты и охотниками, если подумаете о ничтожных размерах и легкости их хрупкого суденышка, если вспомните коварство стихии, где разыгрывается сия драма, внезапные и непредвиденные изменения ветра и т. п., Вы охотно согласитесь, что преуспеть в сем рискованном предприятии можно лишь ценою величайшего напряжения всех физических и умственных сил.
Как только судно достигает места, где водятся киты, на топ мачты отправляют человека; завидев кита, он кричит: «Awaite pawana!» — «Вот кит!». Все молча ждут, когда он повторит: «Pawana» — «Кит», после чего меньше чем за шесть минут на воду спускают оба вельбота со всеми снастями и орудиями, необходимыми для атаки, и лодки с поразительной скоростью начинают двигаться к киту. Поскольку в сей новой войне индейцы с давних пор сражаются рядом с белыми, Вы легко поймете, отчего китоловы хорошо знают туземное наречие. Прежде команды китобойных судов часто состояли только из индейцев и хозяина; вспомните также, что жители Нантакета понимают язык нейтиков и что на борту судна всегда имеется пятеро индейцев. Приблизиться к киту можно разными способами, в зависимости от его породы, которую поэтому важно определить заранее. Когда вельботы подходят к киту на небольшое расстояние, один из них останавливается невдалеке в качестве свидетеля приближающейся схватки; на нос второго вельбота поднимается гарпунщик, от коего главным образом и зависит успех всего предприятия. На нем куртка, застегнутая на все пуговицы; голова его плотно обвязана платком; в руках он держит свое смертоносное оружие, изготовленное из наилучшей стали, на котором иногда бывает выгравировано либо название их города, либо название судна; к древку гарпуна крепко привязан конец прочного каната, свернутого ровными кольцами в середине вельбота и прикрепленного другим концом к днищу. Закончив приготовления, гребцы в полном молчании работают веслами, предоставляя все дальнейшие действия гарпунщику и рулевому и точно следуя их указаниям. Когда гарпунщик сочтет, что подошел к киту достаточно близко, то есть на расстояние около 15 футов, он приказывает гребцам остановиться; быть может, им встретилась самка, все внимание коей занято безопасностью детеныша, что является весьма благоприятным обстоятельством; быть может, кит принадлежит к опасной породе, и тогда безопаснее ретироваться, хотя рвение редко позволяет им это сделать; быть может, кит уснул, и в сем случае гарпунщик поднимает гарпун высоко над головой, стараясь в эту решающую минуту собрать все свои силы. Он бросает гарпун; гарпун попал в цель; по первому движению кита команда судит об его характере, а также о своем будущем успехе. Бывает, что кит в ярости бросается на лодку и разбивает ее одним ударом хвоста; хрупкое суденышко мгновенно исчезает под водой, и страшная стихия поглощает нападающих. Если бы кит обладал зубами и прожорливостью акулы, они никогда не вернулись бы домой и не смогли бы позабавить жен любопытными рассказами о своих приключениях. Порою кит ныряет и исчезает из виду, и тогда горе тому, кто попытается его удержать. Иногда он несется под водой, словно гарпун не причинил ему вреда, и с такой скоростью тянет за собою канат, что борт лодки воспламеняется от трения. Если же кит поднимается на поверхность, не успев размотать весь канат, это значит, что он обречен на скорую гибель. Потеряв много крови, он слабеет и уже не способен надолго уйти под воду; скорость вельбота при сем почти не увеличивается. Вскоре кит всплывает вновь и, устав наконец сотрясать воду, окрашенную его кровью, издыхает. Туша его остается на поверхности. Бывает, однако, что рана не опасна, хотя гарпун глубоко вонзился в туловище, и тогда кит отчаянно рвется прочь, то ныряя, то поднимаясь на поверхность. Вскоре он натягивает канат и с невероятною силой тащит за собою лодку; сия неожиданная помеха порой вынуждает кита замедлить ход, но иногда лишь пуще его разъяряет и заставляет мчаться еще быстрее. Заметив, что ныряющий кит сильно затягивает вглубь пос лодки, что лодка погружается и наполняется водой, гарпунщик подносит топор почти к самому канату, медлит, все еще надеясь, что кит успокоится, но решительная минута приближается, опасность растет; порою люди, занятые более мыслью о прибыли, нежели о сохранении собственной жизни, идут на большой риск, и остается лишь удивляться, как велика их дерзкая отвага в сей ужасающий миг! Но все надежды напрасны; нужно спасать свою жизнь; канат разрублен; вельбот снова поднимается на поверхность. Если, освободившись таким образом, кит появится вновь, его атакуют и ранят вторично. Когда он издыхает, тушу привязывают к борту и тянут за судном.
Далее необходимо топорами и ножами отрубить все части туловища, из коих добывается жир; котлы кипят; жир по мере готовности разливают в бочки; однако это происходит медленнее, чем рубка, и потому трюм судна наполняют кусками мяса, чтобы в случае шторма не пришлось бросить добычу. Достойно удивления, сколько жира дают некоторые киты и какова прибыль тех, кому посчастливилось их изловить. Кит из реки Святого Лаврентия, единственная порода, хорошо мне знакомая, достигает 75 футов в длину, 16 в обхвате, хвост у него шириной 20 футов, китовый ус длиной в 12 футов; весит он обыкновенно 3 тысячи фунтов и дает 180 баррелей жира, а однажды я видел, как из одного только китового языка было получено 16 баррелей. После победы над сим левиафаном следует опасаться двух врагов, не считая ветра; первый из них — акула; эта свирепая прожорливая рыба, которую природа снабдила столь страшным смертоносным оружием, часто подходит к китоловам и, несмотря на все их старания, захватывает часть добычи, особливо по ночам. Акулы весьма зловредны, но второй враг много страшнее и опаснее; это киты-убийцы, длиною около 30 футов; иногда их называют молотильщиками; они так ловки и свирепы, что часто нападают на самых крупных кашалотов и нередко отбирают добычу у рыбаков, а никаких средств защиты от столь мощного противника не существует. Когда все бочки заполнены — ибо китобойцы все делают в море — или когда их ограниченное время истекло, а запасы провизии почти иссякли, они возвращаются домой со своим драгоценным грузом, если только им не удается отправить его на борт какого-либо судна, ведущего торговлю с Европой. Таковы вкратце все отрасли деятельности этих отважных мореплавателей и способ, при помощи коего они уходят на столь большое расстояние от родного острова на ловлю сей огромной добычи.
Вот названия и главные характеристические свойства различных пород китов, известных этим людям:
Кит из реки Святого Лаврентия, описанный выше. Кит диско, или гренландский.
Настоящий кит, или семифутовый ус, водится у наших берегов, длина около 60 футов.
Кашалоты, встречаются по всему миру, бывают всевозможных размеров; самые крупные достигают 60 футов в длину и дают около 100 баррелей жира.
Горбачи, водятся у берегов Ньюфаундленда, длина от 40 до 70 футов.
Полосатик, американский кит; его никогда не убивают по причине быстроты движений.
Синий кит, водится в реке Святого Лаврентия, длина 90 футов, убивают его редко по причине чрезвычайной подвижности.
Серый дельфин, 30 футов длиной, его никогда не убивают по той же причине.
Кит-убийца, или молотильщик, длина около 30 футов; часто убивает других китов, с которыми вечно находится в состоянии войны.
Гринда, длиною 20 футов; дает от 8 до 10 баррелей. Морская свинья, весит около 160 фунтов.
В 1769 году жители острова снарядили 125 китобойных судов, из коих 50, возвратившиеся первыми, привезли 11 тысяч баррелей жира. В 1770 году было снаряжено 135 судов для рыболовного промысла с командой из 13 человек каждое; 4 корабля, совершающих рейсы в Вест-Индию, — по 12 человек; 25 судов с лесом — по 14 человека; 18 каботажных судов — по 5 человек; 15 торговых судов, совершающих рейсы в Лондон, — по 11 человек. Всё вместе составляет 197 судов с командами в 2158 человек. Обратите внимание на успехи островитян, если вместо нескольких китобойцев они теперь владеют таким флотом!
По нравственным правилам, предрассудкам и обычаям люди, которые проводят две трети жизни в море, должны, естественно, отличаться от своих соседей, живущих земледелием. Длительное воздержание моряков, соленый воздух, коим они дышат, постоянные опасности, смелость, необходимая для их преодоления, даже влияние ветров, которое они испытывают, — все это, как легко вообразить, должно по возвращении на берег вызвать у них сильную тягу к спиртному и к тем удовольствиям, коих они так долго были лишены и с коими вскоре им придется снова распроститься. На берегу даже последний бедняк способен удовлетворить многие желания, но в море это совершенно невозможно. Однако, несмотря на мощное действие подобных обстоятельств, я по возвращении здешних флотов не замечаю никаких излишеств, никаких шумных возлияний, тогда как в наших городах на континенте беспечный моряк предается самым низменным удовольствиям и, напрасно полагая, что неделя разгула вознаградит его за долгие месяцы воздержания, безрассудно растрачивает за несколько дней пьянства плоды полугодового труда. Здесь, напротив, всюду царит мир и порядок, очевидно, по причине того, что все моряки на острове женаты, ибо они вступают в брак очень молодыми, и радость возвращения к семье вытесняет все прочие желания. Они уходят в море совсем по иным причинам, нежели большая часть других моряков; в объятия сей стихии их толкает не лень и не пьянство, а твердый план, вполне обоснованная надежда заработать себе на жизнь; они очень рано приобщаются к сему ремеслу, ибо почва на острове скудная, и если б им пришлось остаться дома, то чем бы они могли заняться? Оттого море и становится для них как бы родовым наследием; они отправляются ловить китов с таким же удовольствием и спокойным безразличием, с таким же нетерпеливым ожиданием успеха, с какими сухопутный житель приступает к расчистке болота. Первые вкладывают свое время и свой труд в добычу жира с поверхности моря; вторые — в добычу сена с земель, где прежде не было ничего, кроме кочек, поросших болотной травой. Среди тех, кто не ходит в море, я наблюдал такое же спокойствие, что и у жителей континента; на их лицах не видно уныния, а их сдержанность и благовоспитанность столь для них естественны, что мне показалось, будто я нахожусь в Филадельфии. Когда я высадился на берег, меня сердечно приняли те, к кому я имел рекомендательные письма; такое же искреннее гостеприимство мне оказывали другие, с кем мне довелось познакомиться позже, и могу сказать Вам, что редкий путешественник, прожив здесь хотя бы месяц, не сведет знакомство с главами наиболее почтенных семейств. Куда бы я ни пошел, везде я находил простоту речи и манер; они были даже более старомодны и чопорны, чем я ожидал, и вскоре я понял, что сие проистекает из их обособленного положения, препятствующего сношениям с другими. Поэтому легко понять, как они сохранили все особенности, коими прежде отличалась сия секта. Ни один пчелиный улей никогда еще не вкладывал в добычу воска, цветочной пыльцы и меда столько стараний, сколько члены сего общества; каждый житель города занимается своим делом с большим усердием, но без той рабской покорности, какая, говорят, господствует в Европе. Мастеровой, по-видимому, происходит из столь же почтенной семьи, так же хорошо одевается и питается, пользуется таким же уважением, как те, кто нанял его на службу; некогда они состояли в близком родстве; разная степень преуспеяния составляет причину различных оттенков, существующих в их общине. Однако сие случайное различие до сих пор не вызывало ни надменности и гордости с одной стороны, ни раболепства и униженности с другой. Все их дома опрятны, удобны и уютны; в некоторых помещается по две семьи: когда мужья уходят в море, женам не требуется столь просторное жилье. В домах много прочной мебели, ценной скорее своим удобством, нежели украшениями. Куда бы я ни пошел, везде меня встречали радушно и доброжелательно, и уже после второго визита я чувствовал себя так свободно, словно был старинным знакомым семейства. У жителей Мартас-Винъярда такое изобилие всего, как если бы их остров расположен среди богатейших земель Виргинии, и я с трудом убедил себя, что покинул близлежащий континент, где все в избытке, и нахожусь на бесплодной песчаной отмели, удобренной одним лишь китовым жиром. Здешние сельские постройки весьма незначительны и служат лишь пользе, а лучшие из них находятся далеко от города, и потому я несколько дней развлекался беседой с наиболее понятливыми горожанами обоих полов и знакомился с различными отраслями их промышленности, с различными предметами торговли и с тою природною мудростью, которая, несмотря на недостаток всех необходимых материалов, продуктов и т. п., тем не менее позволяет им преуспевать, жить в достатке и даже иногда составить себе порядочное состояние. Все вместе взятое являет загадку, разгадать которую можно, только приехав на место и наблюдая национальный гений, привезенный первыми поселенцами, а также бесконечное терпение и настойчивость островитян. Все они от высших до низших отличаются необыкновенной остротою суждений, хотя и не получили никакого академического образования; все наделены немалою долей здравого смысла, который усовершенствовался благодаря опыту их отцов, а сие есть наш самый надежный и лучший проводник по жизненному пути, ибо он всего более приближается к безошибочности инстинкта. Блестящие таланты и университетские пауки были бы здесь совершенно бесполезны и даже опасны, они извратили бы безыскусные суждения островитян, совлекли бы их с полезного пути, так хорошо приспособленного к обстоятельствам, сделали бы их более склонными к рискованным предприятиям, более самонадеянными, гораздо менее осторожными и от того менее удачливыми. Приятно слышать их рассказы о том, как их отцы или они сами добивались успеха, встречаясь с различными благоприятными и неблагоприятными превратностями судьбы. Часто, сидя возле очага, я как бы сопровождал их по всему их жизненному пути, от первых шагов и первых сделок, и вместе с ними из хозяина одного-единственного китобойного судна превращался во владельца десятка больших кораблей! Сие, однако, не означает, что всякий, кто начал с одного китобойца, достиг столь большого успеха; нет, здесь существуют те же случайности, то же сочетание добра и зла, которое сопутствует людским делам во всех остальных частях света: великое процветание не достается в удел каждому, одни живут лучше, другие хуже, но если не все достигают богатства, все достигают достатка. В конце концов, разве не лучше владеть одним-единственным вельботом или несколькими пастбищами для овец, жить независимо и свободно под властью мягчайшего на свете правительства, в здоровом климате, в стране милосердия и доброжелательства, чем быть, как столь многие в Европе, обездоленным бедняком, не владеющим ничем, кроме собственного трудолюбия, брошенным на волю бурных волн, зарабатывающим жалкие гроши самым низменным трудом или томящимся в оковах самой мелочной зависимости безо всякой надежды на избавление?
Большая часть работников, занятых в рыболовном промысле, многие ремесленники, как-то: бондари, кузнецы, конопатчики, плотники и т. д., не принадлежащие к Обществу друзей, — пресвитериане, некогда приехавшие сюда с материка. Те, кто ныне обладают значительными состояниями, — члены Общества, но все они начинали простыми китобоями: здесь даже считается почетным и необходимым, чтобы сын самого богатого человека послужил в подмастерьях на том же смелом и рискованном промысле, который обогатил его отца; они по многу раз ходят в плаванье, и эти юношеские экспедиции всегда укрепляют их здоровье и помогают им составить понятие о будущих средствах к существованию.