О путешествии, о том, как переплыли океан и благополучно прибыли к Мысу Код

Сент. 6-го. Когда все уладилось и все разместились на одном корабле, он вновь вышел в море при попутном ветре, который длился несколько дней, что ободрило путешественников; многие, однако, страдали, как водится, морской болезнью. И здесь должен я упомянуть об одном случае, в котором явственно проявился божественный промысел. Был в числе моряков некий надменный и нечестивый юноша, крепкий телом и оттого еще более заносчивый; он презирал несчастных больных, постоянно их клял и прямо говорил, что за время плавания надеется половину их выбросить за борт и поживиться их имуществом; а когда кротко увещевали его, бранился пуще. Но корабль не проплыл еще и полпути, как богу угодно было поразить этого юношу тяжким недугом, от которого он в страшных муках скончался, так что оказался первым, кого бросили за борт. Так пали его проклятия на собственную его голову, что поразило всех товарищей его, увидевших в том праведный суд божий.

После попутного ветра и ясной погоды довелось путешественникам испытать и противный ветер, и не одну яростную бурю, так сотрясавшую корабль, что надводная часть его стала сильно протекать, а один из главных бимсов треснул посредине и погнулся; это заставило опасаться, что корабль не выдержит плавания. Главные из пассажиров, видя, что матросы не уверены в надежности корабля, как явствовало из их ропота, стали обсуждать с капитаном и его помощниками, как им вовремя оценить опасность и не лучше ли возвратиться, нежели плыть навстречу неминуемой гибели. Среди самих моряков согласия не было; они бы и рады, ради обещанной платы, сделать что возможно (ведь пройдено было уже полпути); однако не хотели слишком уж рисковать. Выслушав всех, капитан и другие заверили, что корабль в подводной своей части крепок; а если погнулся главный бимс, так ведь пассажиры везут из Голландии большой железный болт, которым можно его укрепить; когда это было сделано, плотник и капитан заявили, что если подпереть его стойкой, вбитой в нижнюю палубу и закрепленной, то этого довольно. Что до палуб и всей надводной части, то можно их хорошо проконопатить; пока корабль в море, он не сможет долго не пропускать воду, но большой опасности все же не будет, лишь бы не ставить слишком много парусов. И вот, поручив себя богу, решили плыть дальше. По временам ветер столь был силен, а море бурно, что нельзя было поставить ни одного паруса и приходилось по целым дням дрейфовать. Однажды, когда легли мы таким образом в дрейф, а море было бурное, один крепкий юноша (по имени Джон Хауленд), поднявшись зачем-то над решетчатым люком, был, при внезапном крене судна, сброшен в море; но бог помог ему ухватиться за фалы марселя, которые свисали с борта и до конца раскрутились (оказавшись глубоко под водой); он все ясе крепко за них держался, пока на том же канате вытянули его на поверхность, а затем лодочным крюком подняли на корабль и спасли; и хотя он после того хворал, но прожил долгую жизнь, став полезным членом общины и поселения. За весь путь, и то когда приближались уже к берегу, умер лишь один из пассажиров, Уильям Баттен, молодой слуга Сэмюела Фуллера. Опуская (краткости ради) другие события, скажу, что после долгих поисков суши оказались мы вблизи места, называемого Мысом Код; и, убедившись в этом, немало обрадовались. Посовещавшись между собой и с капитаном корабля, повернули и пошли к югу (ветер и погода этому благоприятствовали), чтобы найти место для поселения где-нибудь близ реки Гудзон. Однако пройдя этим курсом полдня, оказались мы среди опасных мелей и ревевших бурунов и зашли столь далеко, что почли себя в большой опасности; а так как ветер стих, решили вернуться к мысу, чтобы в этом опасном месте не застигла нас ночь; это с божьей помощью удалось. На следующий день вошли в гавань у мыса, где были в безопасности. Скажу кстати два слова об этом мысе; первое свое название получил он в 1602 году от капитана Госнола^{22} и его команды;[28] позже капитан Смит^{23} назвал его Мысом Якова, однако среди моряков сохранилось старое название. А косу, с которой открылись нам опасные мели, назвали мы Косою Забот или Страхом Такера; а французы и голландцы по сей день зовут ее Малабар, из-за этих опасных мелей и крушений, какие они там терпели^{24}.

Достигнув благополучно удобной гавани и сойдя на сушу, все преклонили колена, славя бога, приведшего нас туда через необозримый бурный океан и хранившего нас от всех опасностей и бедствий, пока снова не очутились мы на твердой земле, в родной своей стихии. И не диво, что мы так радовались; ибо мудрый Сенека, пройдя всего несколько миль вдоль берегов родной своей Италии, так истомился, что предпочел бы, по его словам[29]^{25}, двадцать лет добираться куда-либо по суше, нежели быстро прибыть туда морем; столь ужасным и тягостным это ему показалось.

Тут должен я остановиться и ужаснуться положению бедных этих людей; то же, думаю, испытает и читатель, хорошенько над ним задумавшись. Одолев океан, а до этого — море бедствий, когда готовились в путь (что видно из ранее рассказанного), не имели они здесь ни друзей, чтобы их встретить; ни постоялых дворов, где подкрепили бы изнуренные тела свои; ни домов, а тем более городов, где могли бы укрыться и искать помощи. В Писании[30] повествуется, как апостол и спутники его, потерпевши кораблекрушение, гостеприимно были встречены варварами; но те дикари, что встретились нашим путешественникам (как видно будет далее), более склонны были пронзить их стрелами. А время было зимнее, и тем, кому известны тамошние зимы, ведомо, сколь они суровы и какие бывают свирепые бури, так что путь там опасен даже и по знакомой местности, а тем более вдоль неведомых берегов. Что увидели мы, кроме наводящей ужас мрачной пустыни, полной диких зверей и диких людей? и сколь много их там было, мы не знали. Не могли мы и взойти на вершину Фасги, дабы искать оттуда взором страну, более отвечающую упованиям нашим, ибо, куда ни обращали мы взор (разве лишь к небесам), ни на одном из видимых предметов не мог он отдохнуть. Лето уже миновало, и все предстало нам оголенное непогодой; вся местность, заросшая лесом, являла вид дикий и неприветный. Позади простирался грозный океан, который пересекли мы и который теперь неодолимой преградою отделял нас от всех цивилизованных стран. Могут сказать, что у нас был корабль; но что слышали мы всякий день от капитана и моряков? Чтобы без промедления садились в шлюпку и искали место неподалеку; ибо в такое время года корабль не тронется с места, пока не найдена надежная гавань, куда безопасно можно войти; что, хотя съестные припасы на исходе, себе они оставят довольно на обратный путь. А иные из моряков ворчали даже, что если вовремя не отыщем места, то выгрузят нас и имущество на берег и там оставят. Вспомним также, много ли надежд на помощь оставили путники на родине, чтобы могли поддерживать их дух в тяжких испытаниях; таких надежд было мало. Правда, лейденские братья питали к нам истинную любовь; но едва ли чем могли помочь нам, да и себе тоже; а как обошлись с нами при отъезде купцы, о том было уже сказано. Что же могло ныне поддержать нас, как не дух божий и милость его? Разве не вправе дети наши сказать: «Отцы наши были англичане, которые пересекли безбрежный океан и блуждали в пустыне по безлюдному пути[31], где погибли бы; но они воззвали к господу в скорби своей, и он спас их от бедствий их и т. д. Да славят господа за милость его и за чудные дела его[32]. Пусть те, кого сохранил господь, свидетельствуют, как избавил он их от врагов. Когда блуждали они в пустыне и не находили города, чтобы приютиться, когда терпели голод и жажду, смутилась в них душа. Пусть восславят они милость господню и чудные дела его среди сынов человеческих».