Нам форма наша Мастером дана,

Но нам порой не нравится она.

Он сделал хорошо? Но почему изъяны?

А если плохо – чья тогда вина?

Гончар лепил, а около стоял

Кувшин из глины: ручка и овал…

И я узнал султана череп голый

И руку, руку нищего узнал!

Я к гончару зашёл: он за комком комок

Клал глину влажную на круглый свой станок:

Лепил он горлышки и ручки для сосудов

Из царских черепов и из пастушьих ног.

Лепящий черепа таинственный гончар

Особый проявил к сему искусству дар:

На скатерть бытия он опрокинул чашу

И в ней пылающий зажёг страстей пожар.

Дивлюсь тебе, гончар, что ты имеешь дух

Мять глину, бить, давать ей сотни оплеух,

Ведь этот влажный прах

                                 трепещущей был плотью,

Покуда жизненный огонь в нём не потух.

Кем эта ваза нежная была? —

Вздыхателем! – Печальна и светла.

А ручка вазы? – Гибкою рукою:

Она, как прежде, шею обвила.

Гончар. Кругом в базарный день шумят.

Он топчет глину целый день подряд,

А та угасшим голосом лепечет:

«Брат, пожалей, опомнись: ты – мой брат!..»

В зерне – вся жатва. Гордый поздний брат

Из древнего комочка глины взят!

И то, что в жизнь вписало утро мира,

Прочтёт последний солнечный закат.

Кувшин мой, некогда терзался от любви ты.

Тебя, как и меня, пленяли кудри чьи-то,

А ручка, к горлышку протянутая вверх,

Была твоей рукой, вкруг милого обвитой.

Вот кубок! Не найти столь дивного другого.

Ему расцеловать чело душа готова.

Но брошен оземь он небесным гончаром,

Что вылепил его, – и глиной стал он снова.

Ужели бы гончар им сделанный сосуд

Мог в раздражении разбить,

                                           презрев свой труд?

А сколько стройных ног, голов

                                             и рук прекрасных,

Любовно сделанных, в сердцах разбито тут!

Жизнь сотворивши, смерть

                                Ты создал вслед за тем,

Назначил гибель Ты своим созданьям всем.

Ты плохо их слепил? Но кто ж тому виною?

А если хорошо, ломаешь их зачем?

На свете можно ли безгрешного найти?

Нам всем заказаны безгрешные пути.

Мы худо действуем, а Ты нас злом караешь,

Меж нами и Тобой различья нет почти.

Скажи, ты знаешь ли, как жалок человек,

Как жизни горестной его мгновенен бег?

Из глины бедствия он вылеплен и только

Успеет в мир вступить, – пора уйти навек.