Нет гончара. Один я в мастерской.

Две тысячи кувшинов – предо мной,

И шепчутся: «Предстанем незнакомцу

На миг толпой разряженной людской».

Их множество! На полках, на полу…

Большие, малые… Сквозь полумглу

Я плохо вижу. Различаю шёпот,

Но есть совсем безмолвные в углу.

Кувшин храбрится: «Да, я – из земли!

Но раз меня оттуда извлекли,

Раз дали форму, блеск… не с тем, конечно,

Чтоб снова сделать глыбою земли!»

Другой спокоен: «Даже будь сердит,

Раз на столе кувшин с вином стоит,

Не разобьёшь! Чтоб тот, кто сам же лепит,

Стал разбивать? Не может быть! Грозит!»

Молчание. И вздох исподтишка

Нескладного щербатого горшка:

«Все надо мной смеются… Кто ж виною,

Что дрогнула у мастера рука?»

Ещё болтун-горшок. Довольно стар.

В скуфейской шапочке. В нём пышет жар:

«Я был тобой! Ты… станешь глиной, мною!

Так кто ж из нас – горшок, и кто – гончар?»

«А вот, – вставляет кто-то, – говорят,

Что будет смотр: и кто испорчен – в Ад

Швырнут, и – вдребезги! Не верю! Сплетни!

Наш Добрый Друг устроит всё на лад…»

Непроданный, забытый на краю:

«Совсем иссох – так долго здесь стою!

Но если б мне, бедняге, дали влаги —

Воспряну вмиг! Весь мир я напою!»

Болтали долго. Шёл нестройный гул.

Вдруг ясный месяц в окна заглянул.

И все врасплох забормотали: «Тише!

Дозорный сторож! Спать!..» И мрак уснул.