Вставай! Свой камень в чашу тьмы Рассвет

Уже метнул – и звёзд на небе нет.

Гляди! Восходный Ловчий полонил

В силок лучей дворцовый минарет.

Неверный призрак утра в небе гас,

Когда во сне я внял призывный глас:

«В хуббуб[8], друзья! Пусть бьёт вино ключом,

Пока ключ жизни не иссяк для вас».

А лишь пропел петух, перед крыльцом

Народ кричал: «Откройте ж двери в дом,

Где суждено так мало нам пробыть —

И не вернуться никогда потом!»

И вновь желанья будит Новый год[9],

Меня же тишина полей зовёт,

Где дышит Иисус, где на ветвях

Длань Моисея, белая, цветёт.

Где розы пышные твои, Ирам?[10]

Где кубок Джемшида, – кто скажет нам?

А в гроздьях яхонт всё ещё горит,

И всё цветут сады по берегам.

Умолк Давид, а розе соловей

На пехлеви[11] священном кличет: «Пей,

Налей вино, пурпурное вино!

Оно ланиты делает алей.

Налей вино и в пламя вешних дней

Брось зимний покаянный плащ. Скорей!

Уж птица Время крылья подняла,

А ведь лететь – увы! – недолго ей.

Сто свежих роз приносит утро в сад;

Одной, вчерашней, не вернуть назад!

И первый летний месяц, месяц роз,

Вас унесёт, Джемшид и Кейкобад»[12].

Пусть унесёт! Что нам за дело, друг,

Что факел жизни Джемшида потух!

Пускай зовут Рустем с Зорабом[13] в бой,

А Хатим-Тай[14] к столу, – но ты будь глух.

Пойдём бродить там, где цветёт порей

На рубеже пустыни и полей,

Где всё равно – султан ты или раб,

И Махмуда на троне пожалей!

Стихи в тени деревьев, в знойный май

Кувшин вина и хлеба каравай,

И ты в пустыне с песней на устах,

О, для меня пустыня эта – рай.

Одних манит удел владык земли,

Других же рай, мерцающий вдали.

Держи что есть, о барышах забудь

И дальним барабанам[15] не внемли!

Ты слышал, роза говорит: «Мой брат,

Гляди! Смеясь, я лью свой аромат.

Ты шёлковый шнурок с моей мошны

Сорви и золотом осыпь весь сад».

Твои надежды гибнут, человек,

Иль расцветают; – и тогда, как снег,

Упавший на песчаный лик пустынь,

Сверкнув на миг, уносятся навек.

И кто собрал златые зёрна в дом,

И кто по ветру их пустил дождём, —

Равно покоятся в земле сырой

И дорожат своим могильным сном.

В сей караван-сарай, где на часах

Чреда ночей и дней стоит в вратах,

На краткий срок, отмеченный судьбой,

Свой пышный въезд свершал за шахом шах.

И льву, и ящерице вход открыт

В тот зал, где древле пировал Джемшид,

А в Бахрама[16] курган степной осёл

Копытом бьёт, но старый ловчий спит.

Скажи, где розы цвет ещё так ал,

Как там, где кесарь кровью истекал?

А гиацинт в саду? Быть может, он

С чела, когда-то чудного, упал.

Трава, чьей зеленью окаймлена

Губа ручья, – о, как она нежна!

Не мни её! Кто знает, из каких

Когда-то нежных губ растёт она?

О, утопи, Вино, в своих волнах

О прошлом грусть и пред грядущим страх!

Ведь завтра, может быть, утонем мы

В бесчисленных умчавшихся веках.

Ах, сколько милых нам друзей (какой

Прекрасный урожай, о Время, твой!)

Уж осушили кубок свой до дна

И улеглись безмолвно на покой.

И мы, которые на смену им

С весной пришли и за столом шумим,

И мы должны под сень могил сойти,

Чтоб для других могилой стать самим.

Ах, будем жить и сгоним грусть с лица,

Пока к нам Смерть не выслала гонца!

Став прахом, в прахе будем мы лежать

Без песни; без вина – и без конца.

Тем, кто сегодняшним лишь днём живут,

И тем, кто Завтра с нетерпеньем ждут,

Страж с башни Тьмы равно кричит: «Глупцы!

Вам воздаянья нет ни там, ни тут».

Все мудрецы, которые в веках

Так тонко спорили о Двух Мирах,

Как лжепророки свергнуты; их речь

Развеял ветр, уста засыпал прах.

Сбрось, как старик Хайям, раздумий гнёт!

Одно лишь истина – что жизнь течёт;

Всё остальное – ложь, пустая ложь!

Цветок отцветший вновь не расцветёт.

И я когда-то к магам и святым

Ходил, познанья жаждою томим.

Я им внимал; но уходил всегда

Чрез ту же дверь, как и являлся к ним.

Своей рукой я помогал труду —

Сажал и холил Мудрости гряду…

И вот вся жатва, собранная мной:

Я, как вода, пришёл; как ветр – уйду.

Я, как вода, в сей мир притёк, не зная:

Ни для чего, ни из какого края;

И из него, как ветер через степь,

Теперь несусь – куда не понимая.

Что, не спросясь, примчало нас сюда?

И, не спросясь, уносит нас – куда?

Чтоб память об обиде этой смыть,

Вино, друзья, пусть льётся, как вода!

С земли я за черту небесных тел

Вознёсся и на трон Сатурна сел;

Распутал много я узлов в пути,

Лишь твоего не смог, людской удел.

Ах, дверь была закрыта на замок,

И сквозь завесу видеть я не мог.

Послышалась мне речь про «я и ты»

Но через миг настал молчанью срок.

И к небу я воззвал: «Где факел тот,

При свете коего Судьба ведёт

Своих детей, блуждающих во тьме?»

«Чутьё слепое», – молвил неба свод.

Тогда прильнул устами к чаше я,

Дабы познать источник бытия.

И мне уста её шепнули: «Пей,

Пока ты жив! Жизнь коротка твоя».

И мнится, глиняный сосуд давно

Когда-то жил, лобзал и пил вино,

А ныне поцелуи не дарить —

Лишь принимать устам его дано.

Раз к гончару привёл меня досуг.

Он глину влажную месил… И вдруг

Из недр её чуть внятную мольбу

Услышал я: «О, осторожней, друг!»

Налей вина! Пусть времени поток

Всё убегает из-под наших ног…

День нынешний да будет сладок нам! —

Вчерашний – умер, завтрашний – далёк.

В пустыне Хаоса на миг прильнуть

К колодцу Жизни нам дано. А чуть

Зашла звезда, уж караван спешит

К заре Небытия… Готовьтесь в путь!

Разумно ль тратить столько дум и слов,

Чтоб с тайны мира приподнять покров?

Не лучше ль пить румяных гроздий сок,

Чем жаждать горьких иль пустых плодов?

Немало лет прошло с тех пор, друзья,

Как новым браком сочетался я:

Бесплодный ум от ложа я прогнал,

И дочь лозы – теперь жена моя.

Как «есть» иль «нет», так «вверх» и «вниз» равно

Определять умею я давно!

Однако изо всех наук в одной

Я был глубок – в науке пить вино.

Под вечер я сидел в хуббубе. Вдруг

Передо мной явился райский дух.

Он на плече сосуд из глины нёс

И молвил мне: «Испей вина, мой друг!»

Пред непреложной логикой вина

Все семьдесят две секты – ложь одна;

И власть ему, Алхимику небес,

Медь жизни в злато претворять дана.

Вино – непобедимый грозный шах,

Он с заколдованным мечом в руках

Скорбей и страхов чёрную орду

Преследует и повергает в прах.

Ах, предоставь раздоры мудрецам, —

С собой в хуббуб зовёт тебя Хайям.

Там, возлежа за кубком, ты над тем,

Что над тобой смеётся, смейся сам.

Что мир наш в совокупности своей

Как не игра магических теней?

Над сценой солнце, как фонарь, горит,

И люди-призраки скользят по ней.

Ты пьёшь вино, уста лобзаешь ты,

А завтра ждёт их царство Пустоты.

Ты сам – Ничто за жизненной чертой,

Такое же Ничто и до черты.

Пока средь роз с тобою мы сидим,

Пей гроздей сок. Когда же серафим

Тебе темней напиток поднесёт,

Прими его, душой неколебим.

Нас на доске ночей и дней вперёд

И в стороны, как пешки, Рок ведёт;

Порою вместе сталкивает, бьёт

И друг за другом в ящик вновь кладёт.

Куда игрок направит мяч, туда

Летит он безо всяких «нет» иль «да».

Куда наш путь? Об этом знает тот,

И только тот, кто бросил нас сюда.

За знаком знак чертит бессмертный Рок

Перстом своим. И ни одну из строк

Его не умолишь ты зачеркнуть,

Не смоет буквы слёз твоих поток.

И кубка опрокинутого свод,

Под коим смертный, сгорбившись, живёт,

Не призывай! Бессильный, как и мы,

Свершает он свой вечный оборот.

Последнего из нас дал первый ком,

Последней жатвы семя было в нём.

Что написал Творенья первый день,

Прочтётся вслух последним, Судным днём.

В одушевлённый глиняный комок,

Что мне в жилище предназначил Рок,

Вросла лоза, когда небесный Конь

Созвездья на хребте своём увлёк.

Я с нею связан телом и душой.

Что ж, может быть, металл ничтожный мой

Даст ключ к вратам, пред коими, ханжа,

Вотще твой жалкий раздаётся вой.

Любовью ли свет Истины гореть

Меня заставит, гневом ли, – узреть

Хоть луч его я поспешу в хуббуб

И не пойду искать его в мечеть.

О ты, на тяжкий путь мой искони

Поставивший силки и западни!

Когда паду в сеть рокового Зла,

Мне в грех моё паденье не вмени!

О ты, кем Змей был в Райский Сад введён

И человек из праха сотворён!

Что на челе у нас клеймо греха,

Ты нам прости – и нами будь прощён.

Когда голодный Рамазан, как тать,

Под кровом тьмы собрался убегать,

Я в мастерской у гончара стоял,

Кругом – сосудов глиняная рать.

Одни из них какой-то странный бред

Произносили вслух, другие – нет.

И вот один воскликнул: «Кто гончар

И кто сосуд? О, дайте мне ответ!»

Другой сказал: «Возможно ли, чтоб он,

Которым я из глины сотворён,

Меня искусно создал для того,

Чтоб снова в глину был я превращён?»

И третий молвил: «Отрок бережёт

Бокал, даривший хмель. Ужели тот,

Кто сам любовно вылепил сосуд,

Его потом со злобой разобьёт?»

Вдруг чей-то стон раздался: «Вам смешна

Моих краев неровных кривизна?

Рукой дрожащей, может быть, лепил

Меня гончар… Моя ли в том вина?»

Один сказал: «Упорно говорят,

Что тех из нас, кто не удался, в Ад

Столкнет гончар. Пустое! Верьте в то,

Что добрый он, – и всё пойдёт на лад».

Другой шепнул, издав протяжный вздох:

«От долгого забвенья я засох.

Лишь сок родимых лоз в себя вобрав,

Я б вновь ожить и сил набраться мог».

И вдруг Луна младая на собранье

Сосудов пролила своё сиянье,

И крик поднялся: «Слышите, друзья,

В руках привратника ключей бряцанье?»

Когда забудусь я последним сном,

Мои останки ты омой вином

И в саване из листьев пьяных лоз

Меня в саду похорони родном.

Из-под земли мой пепел гробовой

Захватит в плен благоуханный свой

Прохожего, который через сад

Пойдёт в мечеть с поникшей головой.

Мои кумиры, ваша в том вина,

Что жизнь моя навек посрамлена

В стакане – имя доброе моё,

А честь моя за песню продана.

Не раз, Хайям, неслись твои мечты

К раскаянью, – но был ли трезвым ты?

И вновь, и вновь твой покаянный плащ

Рвала Весна, несущая цветы.

Хоть надо мной ты учинил грабёж,

Злой Хмель, похитив чести плащ, – я всё ж

Дивлюсь тому, кто продаёт вино:

Ценней вина едва ли что найдёшь!

С увядшей розою весна уйдёт,

И старость книгу юности замкнёт;

А соловей, который пел в ветвях, —

Откуда и куда его полёт?

Любовь моя! Когда бы Рок вручил

Нам этот мир, который так уныл,

Его в куски разбили б мы и вновь

Слепили б так, чтоб стал он сердцу мил.

Как много раз твой рост и твой ущерб

Ещё увижу, милый лунный серп!

Но час придёт, – и будешь ты вотще

Меня искать под сенью этих верб.

Когда, саки[17], для благостных услуг

Ты в сад войдёшь и вступишь в светлый круг

Гостей весёлых, – в память обо мне

Ты опрокинь пустую чашу, друг!