Скажи, за что меня преследуешь, о небо?

Будь камни у тебя, ты все их слало мне бы.

Чтоб воду получить, я должен спину гнуть,

Бродяжить должен я из-за краюхи хлеба.

Богатством, – слова нет, – не заменить ума,

Но неимущему и рай земной – тюрьма.

Фиалка нищая склоняет лик, а роза

Смеётся: золотом полна её сума.

Тому, на чьём столе надтреснутый кувшин

Со свежею водой и только хлеб один,

Увы, приходится пред тем, кто ниже, гнуться

Иль называть того, кто равен, «господин».

У занимающих посты больших господ

Нет в жизни радостей от множества забот,

А вот пойдите же: они полны презренья

Ко всем, чьи души червь стяжанья не грызёт.

Я знаю этот вид напыщенных ослов:

Пусты, как барабан, а сколько громких слов!

Они – рабы имён. Составь себе лишь имя,

И ползать пред тобой любой из них готов.

На чьём столе – вино, и сладости, и плов? —

Сырого неуча. Да, рок – увы – таков!

Турецкие глаза – красивейшие в мире —

Находим у кого? – Обычно у рабов.

Чужой стряпни вдыхать всемирный чад?!

Класть на прорехи жизни сто заплат?!

Платить убытки по счетам Вселенной?!

– Нет! Я не так усерден и богат!

Прекрасно – зёрен набросать полям.

Прекрасней – в душу Солнца бросить нам!

И подчинить Добру людей свободных —

Прекраснее, чем волю дать рабам.

О, если б каждый день иметь краюху хлеба,

Над головою кров и скромный угол, где бы

Ничьим владыкою, ничьим рабом не быть!

Тогда благословить за счастье можно б небо.

Цветам и запахам владеть тобой доколе?

Доколь добру и злу твой ум терзать до боли?

Ты хоть Земземом[4] будь, хоть юности ключом, —

В прах должен ты уйти, покорен общей доле.

Хоть сотню проживи, хоть десять сотен лет,

Придётся всё-таки покинуть этот свет.

Будь падишахом ты иль нищим на базаре, —

Цена тебе одна: для смерти санов нет.