Дежурство. В роддоме 2 акушера – моя заведующая в качестве ответственного дежурного врача и я.

В 23:30 заведующая переводит из отделения патологии беременную.

Оля, 22 года. Предстоят первые роды. Срок 38 недель и 5 дней. Пожаловалась на схватки. Только зашла в смотровую – отошли воды. Светлые.

Внешне Оля невысокая, коренастенькая. За беременность набрала много, почти 25 килограмм. И не столько она толстая, сколько рыхлая, отечная. Гестозная, в общем. Коллеги поймут.

Итак, перевели Олю в родзал. Раскрытие 2 см, после отхождения околоплодных вод схватки разошлись. КТГ пишется, процесс идет. В 3 часа ночи приходит время для повторного осмотра. Динамика отличная, раскрытие почти 6 см. Прошу акушерок снова поставить КТГ и не снимать – именно по причине вялотекущего гестоза.

Забегая вперед, скажу, что фактически это действие меня впоследствии спасло. И фиг знает, почему я решила КТГ на несколько часов прицепить. Не понравилась роженица мне, и все тут. Тем более, для таких случаев у нас есть беспроводные датчики: закрепил ремнями, и роженица ходит свободно по всей палате, если лежать надоело.

Время идет, КТГ у Оли пишется, шейка потихоньку раскрывается. Заведующая своими двумя девочками занимается.

В 5 утра поступила очередная дама из бывшей союзной республики, которая по-русски разве что свое имя назвать может. Часа полтора с Гульнарой возились – согласие заполнить, анамнез собрать. Благо, роды у нее были то ли пятые, то ли шестые, вербальные навыки в самый ответственный момент требовались минимальные.

В 06:45 Гульнара родила смуглого горластого мальчишку, чему была очень рада. Судя по реакции, пол во время беременности она не узнавала.

В 07:15 прошу заведующую о совместном осмотре – Олю уже подтуживает, но головка на месте стоит.

Заведующая смотрит, говорит: «О, да тут полное. Давайте тужиться».

Второй период родов – самый ответственный. Через 10 минут на КТГ падает сердцебиение. Причем до этого даже в схватку нормально было, а тут и после не восстанавливается. Голова и ныне там, где была, но классических признаков клинически узкого таза нет. Да и малыш, судя по всему, не очень большой. Что мешает плоду – неясно. На часах 07:24. Именно в эту минуту на пленке КТГ видно падение сердцебиения.

Варианта два: попробовать вакуум-экстракцию или бежать в операционную. Оля уже устала – это чувствуется. Тужится плохо, а на вакуум нужны силы.

Учитывая, что сердце уже ухнуло, выбрали операционную. Пока ехали, объясняли все Оле.

Подписали согласие на операцию. Анестезиологи на месте.

В 07:34 операционное поле уже было обработано и накрыто, мы, помытые и переодетые, стояли на местах.

Показание к операции – острая гипоксия плода. Анестезиолог решил вопрос обезболивания в пользу эндотрахеального наркоза. И тут случается то, чего никто не ожидал.

Интубировать Олю не получается. Как объяснят мне потом коллеги, трудности были связаны с анатомическими особенностями строения дыхательных путей Оли – короткая шея да еще гестоз наложился.

От этого объяснения мне не легче.

В операционной большие электронные часы. На них 07:40. Уже 6 минут, как я держу в руках скальпель с салфеткой, готовая по команде анестезиологов начать операцию. Но Оля до сих пор не интубирована.

Когда уезжали в операционную, сердцебиение плода было 80 при норме более 110. Выше не поднималось.

Что ж, 16 минут острой гипоксии. Хорошо, что доношенный. Хорошо, что не ЗВУРеныш. Возможно, еще продержится.

Рядом стоит неонатолог. Видя всю картину, она делает правильные выводы и вызывает на себя детскую реанимацию. Они с нами в одном здании, но на другом этаже.

Через 5 минут реаниматологи пришли. А мы еще не начинали.

На часах 07:45. Очередная безуспешная попытка интубации. Я жду другого анестезиолога, он должен появиться с минуты на минуту. Скальпель отложен на столик. Заведующая через маску шепчет: «Не нервничай. Ты же не будешь делать разрез без обезболивания. Сейчас фокус на мать. От тебя ничего практически не зависит».

07:50. Второй анестезиолог пытается интубировать женщину.

Получается – со второго раза. Начало операции – 07:55. Я стараюсь добраться до матки как можно быстрее.

Время извлечения плода – 07:58, через 3 минуты после разреза. Наверное, можно было чуть быстрее. Но кто бы мог подумать, что у молодой 22-хлетней девочки такие плотные, ригидные ткани!

Пуповину обычно пересекает ассистент. Пока заведующая не наложила зажимы, я успела схватить эту самую пуповину. И пульсации не ощутила. Или мне показалось, что не ощутила – настолько слабой она была. Это значит, что… Значит, что не успели. Впрочем, вполне логично: больше 30 минут острой гипоксии. А ребенок, которого я извлекла, повис на моей руке как тряпочка – белая тряпочка без малейшего движения.

Никакого тонуса.

Пуповина пересечена. Ребенок, живой или мертвый, передан неонатологу. Я не знаю, что происходит за дверью операционной: дверь автоматическая, непрозрачная.

Руки машинально делают свою работу, а в голове как будто метроном стучит: минута, две, три…

На плаценте обнаружен участок преждевременной отслойки с большим сгустком: возможно, это и было причиной острой гипоксии. Участок этот по центру, поэтому, видимо, не было наружного кровотечения.

На часах 08:03. Надо же, уже дежурство закончилось. Мать вашу, неужели так сложно сказать нам самое главное?!

Словно читая мои мысли, в операционную наконец-то заглядывает санитарочка, кивает: «Живой. Затрубили».

Выдох.

Потом я закончу операцию. Напишу историю, сделаю назначения. Отнесу протокол операции в оперблок. Зайду к Оле, расскажу ей о родах. Надо найти правильные слова. Ведь когда в 22 года ты рожаешь первого желанного ребенка, точно не думаешь, что твой сын попадет в реанимацию. Ты не думаешь об этом и в 32, и в 42. Но в 22 – особенно.

Позже схожу в детскую реанимацию. Поговорю с докторами. 2 балла по Апгар, м-да. По моим ощущениям «белой тряпочки» в момент извлечения там было что-то между нулем и единицей.

Еще узнаю, что нет внутрижелудочковых кровоизлияний. Поэтому мальчика отправили в «заморозку».

Так мы между собой называем лечебную гипотермию, когда температуру тела новорожденного снижают до 33–34°С. В таком состоянии ребенок находится 72 часа. Это позволяет сохранить нейроны головного мозга в случаях тяжелой асфиксии. Через 3 суток ребенка постепенно согревают.

Олю выписали из послеродового отделения на 5 сутки после операции, у нее никаких осложнений не было.

Вернее, не выписали, а перевели. Малыша удалось экстубировать и положить вместе с мамой в отделение патологии новорожденных.

Через 10 дней после рождения оба были выписаны домой.

Еще через пару месяцев прилетела жалоба из облздрава, написанная мамой Оли. Суть ясна и понятна: молодая здоровая девушка сама родить не смогла, при том что ребенок небольшой, 3000 г весом. Врачи затянули роды до асфиксии. Ну и все в таком духе. Было требование найти и наказать виновных.

Не нашли. Даже при разборе на лечебно-контрольной комиссии.

А кто виноват?

Оля вряд ли виновата в том, что у нее такое строение трахеи. Можно еще подискутировать, что +25 кг за время беременности могли способствовать гестозу и отеку плаценты, что стало причиной частичной отслойки. Но это только предположения.

Возможно, другой анестезиолог бы спас ситуацию? Возможно. Но анестизиолог, которая безуспешно пыталась интубировать, работала в роддоме не год и не два. А с измененной анатомией работать тяжело, это я как хирург знаю. Вопрос по эпидуральной анестезии – ее в тот момент не было. Не помню, по какой причине.

Неонатологи были на высоте. Они у нас молодцы, работают четко и быстро. Именно благодаря им сын Оли не имеет ДЦП и серьезной неврологии. В 3 года его окончательно сняли с неврологического учета, насколько я знаю. Правда, никто не знает про отдаленные последствия. Не вылезет ли какая-нибудь эпилепсия в 10–12 лет?

По результатам анализа истории родов мне было вынесено замечание: надо было идти продольным разрезом. А я пошла поперечно, над лобком, по Пфанненштилю. Комиссия аргументировала это тем, что через продольный разрез быстрее. По протоколам – да, так действительно положено. Однако моя практика поперечных разрезов гораздо больше – их порядка 85–90 %. Поэтому лично для меня это был наиболее быстрый способ добраться до матки.

Помогла доказать мою невиновность и та самая 1,5-метровая пленка КТГ, которая писалась почти весь период наблюдения в родзале. До 07:24 там не было признаков гипоксии и, соответственно, показаний к операции.

Еще на разборе были заслушаны неонатологи и реанимация, которые подтвердили, что мы стояли и ждали отмашки анестезиологов, а не кофий в ординаторской распивали полчаса, пока плод от гипоксии страдал.

И все же какой живучий мальчишка оказался! Дай Бог ему здоровья.