Возвращаясь в март 2017 года, вспоминаешь прежде всего постоянное напряжение неизвестности, и это при том, что в тот раз я даже не попала на позиции. Скажу больше: напряжение это не возникало именно в прифронтовых районах, куда я ездила по определенным делам и чаще с каким-никаким сопровождением, скорее оно было разлито в атмосфере огромного города, живущего по непонятным мне в то время законам. Как оказалось, к этому нельзя было подготовиться, читая сводки с Донбасса и комментарии очевидцев.
…Я иду завтракать в кафе на улице Челюскинцев, где работает моя новая знакомая Ольга, миловидная женщина с двумя детьми и большими проблемами. Зарплата Оли в кафе, где она выполняет работу кассира, официантки, и, как я подозреваю – еще и повара и уборщицы, составляет менее трех тысяч рублей. Правда, у нее есть сменщица, то есть она работает не 30 дней, а 15.
История Оли – очень простая человеческая история. Она жила гражданским браком более десяти лет, родились две дочери. В апреле 2014 года муж поехал в Славянск отвозить гуманитарку, машина попала под обстрел, у мужа – восемь пулевых и осколочное. Доставали с того света всем Донецком; до войны здесь очень хорошая была медицина. Выжил. Пошел воевать. Оля тоже пошла – писарем при штабе. И всё, как говорится, завертелось. В 2015-м Оля уехала с дочками в Ростовскую область, а муж нашел себе новую подругу. Вроде бы каждый выбрал свой путь. Но в России Олю и ее детей никто особо не ждал: работала на подсобных работах, жили в бараке… Заболела мама и вскоре умерла, заболел отец, Ольга вернулась. Дом – в обстреливаемой зоне. Вернулся также и муж: с подругой разошелся и на войне помотало.
– Я его не звала, – говорит Оля; потом добавляет жестче: – Он мне такой не нужен. Он ворует у детей еду.
Я видела этого человека – изящный, тихий, прихрамывает. Мы стояли на троллейбусной остановке, на мой невинный вопрос об одном из командиров ополчения он слегка присел и ответил: «Я еще жить хочу». Это был первый раз, когда я поняла, что есть люди, которым ни в коем случае нельзя сталкиваться с войной.
– Ну что, куда сегодня? – спрашивает меня Оля, пока я прихлебываю чай из пакетика с горячим бутербродом вприкуску.
Солнце уже припекает, мы сидим за деревянным столом под каштанами.
– Завтра встреча с военным одним, а сегодня проедусь на Октябрьский поселок.
– Ты осторожнее, там прилетает, да и народ пуганый, одного журналиста с камерой едва не прибили – думали, корректировщик…
Поселок, названный по имени шахты – «Октябрьская», расположен на западной окраине Донецка, в прифронтовой зоне. Это один из самых пострадавших, да и до сих пор страдающий от обстрелов, районов города. В центре «Октябрьского» позже будет открыт памятник погибшим жителям района, отдельно – погибшим детям.
Еду в сторону ж/д вокзала на троллейбусе. Выхожу и, как непуганый идиот, начинаю фотографировать забранное стеклом здание с гордой надписью «Донецк». Вскоре ко мне подходят два бойца. «Девушка, пройдемте». На шевронах – знак батальона железнодорожной охраны. Один повыше, с недостачей зубов, стремный. Второй – изящный длинноносый хлопец с мягким хрипловатым голосом.
Военные заводят меня в пустынное здание вокзала, смотрят мой паспорт, и в то же время поглядывают на сумку с гюйсом российского флота, похожего на флаг Новороссии.
– Да наша она, что ты, Дуб… – говорит длинноносый.
«Дуб» важно листает мой паспорт РФ в обложке из фильма «Deadman».
– Наталия Курчатова, о как! Санкт-Петербург! А что это у нее на паспорте мужик с пистолетом?
К нам присоединяется гражданский сотрудник железной дороги, немолодой уже дядька, что-то говорит парням. Наконец, Дуб решает:
– Я сейчас наберу военкора нашего, он тебе расскажет, как здесь себя вести…
Бойцы удаляются для звонка. С моим паспортом. Я прогуливаюсь вдоль панорамных окон, щурясь на солнце. Дяденька-железнодорожник подходит, качая головой, и говорит вполголоса и накоротке:
– Наташка, ну ты либо бесстрашная, либо совсем без башки…
Военкором, которого мне вызвонили бойцы для инструктажа, оказывается Дмитрий Гау – первый «голос Республики», что в свое время посидел на подвале, кажется, у «казаков». Сейчас Гау служит в одном из батальонов и говорит, что это «куда спокойнее, чем быть журналистом». Еще он прихрамывает – поговаривают, что на том же подвале ему поломали ноги. Гау настоятельно советует мне сделать республиканскую аккредитацию и подробно объясняет, как.
Расставшись с ним, я сажусь на троллейбус и еду в ОГА – ныне Дом правительства ДНР. Отмечаюсь на вахте, беру пропуск и поднимаюсь на лифте. Время еще не позднее – часов пять вечера. Заглядываю в кабинеты Министерства информации, на которых вместо табличек – распечатанные на принтере указатели. Кабинеты пусты. Наконец, мне везет – и я встречаю сотрудницу, которая сообщает, что «все ушли, сегодня короткий день». На самом деле, все дни на воюющем Донбассе – короткие; из-за комендантского часа жизнь сместилась на крестьянский ритм: день у всех начинается в 6–7 утра и заканчивается примерно в 22. Аккредитацию я в тот раз так и не получила.
Про «казаков» я узнаю завтра, когда приезжаю «на Прагу» – в расположение так называемого «батальона Прилепина» в бывшем отеле на берегу одного из ставков[9]. Рядом – элитный поселок; местные с иронией называют его «поселок Демьяна Бедного» – по названию одной из улиц; сейчас многие дома здесь пустуют.
Офицер в чине старшего лейтенанта, которого мне порекомендовал Захар, встречает меня на караулке. Позывной – «Варяг», высокий и красивый парень. Личность достаточно известная – один из первых активистов «русской весны» на Донбассе, которого на украинских ресурсах аккредитуют как русского националиста. Сейчас Варяг или, в миру, Александр Матюшин – скорее евразиец, из тех, кто вдохновлен идеями Александра Дугина.
Варяг занимается в батальоне в том числе и работой по сопредельной с моею специальности. Сейчас ему нужно записать интервью с бойцами, которые они выкладывают на «YouTube», – контрпропаганда. Мы садимся в импровизированной студии, Варяг опрашивает сослуживцев, я слушаю. Рассказывают в основном про зверства украинских войск.
Затем, не под запись, Варяг скажет мне:
– В этом отеле, «Прага», до нас стояли вроде бы наши, так называемые «казаки». И то, что творилось у них на подвале… Но мы это всё… вычищали, – Варяг решительно тушит сигарету; до батальона он некоторое время прослужил в республиканском МГБ.
На следующее утро, 19 марта, я отправилась на кладбище «Донецкое море», где должны быть «сороковины» Михаила «Гиви» Толстых.
В тот день шел отвратительный мелкий дождь, воинский некрополь был оцеплен бойцами «Сомали». Они сразу сказали мне, что не могут пропустить без особого разрешения – «может быть, после мы отправим к вам командира». Мне почему-то казалось важным попасть именно в этот день к его могиле, что бы ни говорили в Донецке про командиров вообще, и конкретно про «Гиви».
Для меня в то время это была своего рода русская сказка, богатырская былина про обычных людей из народа, взявших щит и меч, которые неожиданно оказались им вровень. Тридцать лет и три года они сидели на печи, парковали и чинили дорогие машины, таскали такелаж на заводах, спускались в шахту, рубились в «DOOM», покуривали травку и попивали дешевое пиво, – но в переломной точке Истории оказались смелее и масштабнее, чем большинство людей с образованием, с положением.
Я стояла под дождем довольно долго, час или полтора; мой английский бушлат промок насквозь, и в «челси» тоже вода хлюпала. Затем вышел работник кладбища и пригласил меня в сторожку.
Мы сидели в мазанке о две комнатки, куда возвращались могильщики, счищая у входа жирные комья с лопат. Сторож топил буржуйку поленьями акации, тонкими и волнистыми, с причудливым древесным узором. Могильщики и сторожа перебрасывались шекспировскими репликами и спорили, стоит ли пить сок кладбищенских берез. Весна здесь ранняя, сок уже шел вовсю.
Затем зашел офицер по безопасности батальона «Сомали», суровый дончанин с этим их типичным орлиным профилем, встал у печки – от камуфляжа шел пар, и попросил мои документы.