Вернувшись из Лутугино, я отчиталась Андрею о поездке расписками за деньги и чеками на продукты, а когда незадолго до комендантского часа вернулась в отель, освободившийся номер моего соседа из Ижевска уже убирала горничная.
Приходит сообщение от Прилепина: он находится в Греции с неким дипломатическим поручением от Захарченко. Также мы созваниваемся с Рамилем Замдыхановым – помощником Ходаковского; тот сообщает, что его патрон готов встретиться со мной завтра утром.
Интервью с Александром Ходаковским устраивается по нехитрым, но всё же конспиративным правилам: после ряда созвонов и рекомендаций меня встречают у гостиницы, при этом машина останавливается не прямо у отеля, а на небольшом отдалении. Происходит визуальный контакт, автомобиль подъезжает.
По пути я закидываю посредника вопросами о его отношениях с шефом и о ситуации в Республике. Паранойя дончан, обычная для прифронтового города со специфическим правовым статусом, при некоторых навыках коммуникации заканчивается через пятнадцать минут беседы. Выговориться хочется всем.
В этот раз мой собеседник настолько увлекается, что сворачивает на улицу с односторонним движением. Пока мы сдаем задним и выезжаем дворами, он рассказывает подходящий случаю анекдот – про водителя, который слышит по радио объявление о сумасшедшем, едущем по встречке, и комментирует: «Да если бы только один такой придурок! А ведь их тут десятки!». Не могу отвязаться от мысли, что примерно так на сей момент устроена политическая жизнь в непризнанных республиках. Остается вопрос: кто именно едет по встречке?
Первый разговор с Александром Ходаковским – о проблемах переходного периода, в ожидании здоровой российской бюрократии и Анны на шею[4]
Войну на Донбассе – или на востоке Украины, терминология может различаться в зависимости от точки зрения, – называют «гибридной», и как раз насчет этого определения разногласий нет. Между тем в непризнанных республиках существует еще и обыденная, и общественная, и даже некая политическая жизнь – при том, что, как настаивает руководство ДНР, политики в классическом смысле слова при военном положении нет и быть не может. Как бы то ни было, эти стороны жизни при взгляде из России лежат в густой тени: заинтересованный читатель или зритель неплохо осведомлен об обстрелах и боестолкновениях, скорее всего знает в лицо и по именам наиболее известных командиров ополчения, но и процессы гражданского строительства, и повседневную экономику, и даже быт жителей Донбасса – представляет смутно.
К политической жизни (коль скоро собственно политики в регионе нет) мне случилось зайти, так скажем, с запасного хода – первой встречей, определившей повестку дальнейшего информационного поиска, была встреча с Александром Сергеевичем Ходаковским.
Бывший министр госбезопасности ДНР в правительстве Александра Бородая, основатель и командир знаменитого батальона, затем бригады «Восток», до войны – начальник отдела Центра спецопераций СБУ по Донецкой области, донецкой «Альфы», сейчас[5] Ходаковский – лидер общественного движения «Патриотические силы Донбасса»; также он называет себя «конструктивным оппозиционером» администрации Александра Захарченко.
Благожелательные источники характеризуют его как человека умного, принципиального, но крайне амбициозного и непредсказуемого, менее расположенные подозревают в тесных связях с Ринатом Ахметовым и «реакционными кругами в Москве», а кто-то даже напрямую называет «врагом Республики». Дончане тоже говорят разное – одни ценят его как достойного и грамотного командира, но упрекают в «отжимах» собственности, другие, наоборот, замечают, что Ходаковский за время войны ничуть не обогатился и «живет в том же доме, что и раньше, построенном из каких-то шпал».
– Мою позицию по отношению к руководству ДНР я бы охарактеризовал как конструктивную, – скажет мне чуть позже Ходаковский. – Руководство республики нуждается в том, чтобы у него были системные, конструктивные критики. Моя позиция – ничего личного, из субъективного – лишь отголоски старых симпатий, не более того. Ключевая точка нашего расхождения – разная ментальность. Весь мой жизненный опыт построен на том, что я – правоохранитель, сатрап, человек, который выступает за общественный гомеостаз, за стабильность: вся власть, что не от Бога, – это не власть.
Штаб Ходаковского расположен в небольшом здании в частном секторе, бывшей базе батальона, затем бригады «Восток», которому он был и основателем, и командиром. Обстановка – военная. Кабинет хозяина не назовешь ни скромным, ни роскошным, скорее он функционален. Единственная явная печать личности – прикладное и религиозное искусство. Герб России (не ДНР) за креслом хозяина, картина с изображением памятника Минину и Пожарскому на фоне собора Василия Блаженного, а также многочисленные иконы. Ходаковский ловит мой взгляд и объясняет:
– Это не демонстрация моей религиозности, хоть я ее и не скрываю. Просто люди дарят, и человеку приятно, когда подарок – на виду.
У Ходаковского – правильное лицо конфуцианского военачальника: крупный лоб, умные и пристальные темные глаза, орлиный нос. Только в нижней части лица, выраженных носогубных складках и мрачноватой линии рта есть что-то безотчетно напрягающее. Как будто человек подспудно ожидает от мира чего-то плохого.
Пока же этот человек просто спрашивает – чай или кофе, и с некоторым даже удовольствием принимает мой выбор чая. Теория о понимании людей по принципу чай-собака-Пастернак в этом случае очевидно работает. «А где вы собираетесь опубликовать этот материал?» – спрашивает Александр Сергеевич, доставая чашки. Я сообщаю, что есть несколько вариантов. «Сомневаюсь, что у вас получится, – без видимых эмоций сообщает он. – Впрочем, давайте поговорим».
– То, что интересует меня более всего – стабильность, спокойствие. – Наливает чай. Дарджилинг. – Даже когда у нас был период вакханалии 14-го года, и городские светофоры работали в мигающем режиме, – мы старались соблюдать правила, пусть в этом, казалось, и не было необходимости.
Всё верно, думаю. Милиционеры, тем паче «безопасники», – бывшими не бывают. Впрочем, на «типичного силовика» Александр Сергеевич не похож; по крайней мере, я никогда не встречала раньше силовика, который говорил бы столь длинными, почти безупречно логически выстроенными периодами.
– А те парни, что сейчас представлены во власти, – они являются носителями другой ментальности. На мой взгляд, она слишком вольная с точки зрения трактовки правил общественного устройства. Они не законники точно. Из этого коренного отличия и вырастают наши разногласия. Например, я формирую свое окружение на таких принципах: я считаю, что люди должны абсолютно безотчетно и самоотверженно отдаваться делу, гореть идеализмом, думать в первую очередь об общественном благе, а о личном – во вторую, потому что о нем тоже не думать нельзя… А многие люди из окружения Александра Захарченко, на мой взгляд, думают прежде всего о личном благе. Отсюда такое количество жалоб и нареканий от людей, которые даже самого главу Республики вынуждают признавать коррумпированность нашей власти. Происходит это в том числе от того, что на определенном этапе опорой власти стал ряд представителей так называемого системного криминала – скорее всего, это было обусловлено попыткой справиться со старым криминалитетом Донбасса руками новых приближенных того же типа, но принцип «лечи подобное подобным» здесь не сработал, потому что эти люди, оказавшись приближены к власти и получив некий ресурс, продолжают общение и с гражданами, и с бизнесом – традиционными для них методами. Что касается самого Александра Захарченко, то мне сложно оценивать его роль на нынешний момент, потому что в этой должности и в нынешней ситуации он скорее жертва обстоятельств и отчасти заложник своего окружения, он не может позволить себе такую роскошь как достижение собственных принципиальных задач, а вынужден реагировать по мере развития событий.
– У вас же были с Захарченко товарищеские отношения, сохранились ли они?
– У нас были общие задачи, которые нас объединяли, и на этой почве, безусловно, возникали товарищеские отношения… Хотя бы потому, что над нами каждый день висела угроза быть смятыми наступающим противником и обращенными в режим уже партизанской войны. Это объединяло: срабатывали естественные законы, когда ты на правом фланге, он на левом, и любой прогиб линии обороны под воздействием внутренних проблем приведет к тому, что проиграют – все. Так что тогда вопросов не было. Потом… пошло разделение на своих и чужих.
После паузы добавляет:
– Я поклялся… что никогда не ударю ему в спину.
– Прозвучало слово «вольная» по отношению к нынешней властной ментальности ДНР. Честно говоря, у меня первое впечатление несколько иное: впечатление закрытости власти даже в тех моментах, которые не касаются напрямую военных дел. Да и горожане зачастую говорят о том, что затевали народную республику, а появились, мол, новые паны́.
– Это именно то, о чем я говорю: основным принципом устройства элиты стала личная преданность, и вольность для своих сочетается с закрытостью от общества. В моих, например, отношениях с ближайшими соратниками и даже друзьями нет принципа, когда им в обмен на лояльность позволено преступать правила. Нормы поведения должны быть более-менее общими для всех… К тому же есть определенный кодекс поведения, который именно военные люди, обладающие властью, должны соблюдать с особенной четкостью. Либо правила существуют снизу доверху и для всех, без возможности спекуляций на личных отношениях, либо начинается вот эта практика выборочной неприкосновенности, телефонных звонков и прочего – тогда и формируется узкая каста, которой позволено многое, и остальные, которые в этот формат не вписаны и живут по другим правилам. Отсюда рост уровня напряженности и дезориентированности в обществе, а он, в свою очередь, еще более стимулирует закрытость элиты и от народа, и от несанкционированных журналистов, которые могут невыгодно осветить состояние внутренней атмосферы. К сожалению, для замкнутых систем вроде нашей – небольшая территория в условиях уже довольно долгой войны – это обычное явление. Поэтому я представляю, что по приезде из России, где, конечно, своих проблем хватает, но всё же это огромная страна с рядом отлаженных механизмов, которая может позволить себе достаточно высокую степень плюрализма, наша ситуация выглядит герметичной, душной, невентилируемой.
– Знаете, из России у сочувствующих республикам людей на фоне ряда убийств популярных командиров складывается ощущение как раз какой-то беспечной вольницы, которая не может защитить себя от натасканных НАТОвскими инструкторами спецов из СБУ. Но когда видишь здесь эту закрытость, слышишь разговоры о всесильном МГБ ДНР, то становится совсем непонятно, как же такое стало возможным.
– Вот тут как раз не надо за уши притягивать, просто представьте: человек, который командует подразделением в боевых условиях, управляет боем и постоянно подвергает себя предельному риску, не может возвращаться по месту дислокации – и там принимать какие-то беспрецедентные меры безопасности. Это просто психологически невозможно. То есть или ты не ездишь на передовую и посвящаешь себя сохранению собственной персоны, или, если уж ты воюешь, то живешь в режиме риска и некоторого фатализма более-менее постоянно. У Арсена «Моторолы», например, хоть и была личная охрана, но подъезд не охранялся специально, и осуществить там закладку для профессионала не составляло труда. И если бы я, в свою очередь, занимался нейтрализацией всех рисков, то просто надо было бы в подвале закрыться и умереть там в итоге от удушья. Выбор сделан, и надо просто заниматься какой-то продуктивной работой. Что касается свободы и волеизъявления людей, то для меня похоронами для нашей атмосферы народного подъема 14-го года стало постановление года 15-го о запрете на митинги и вообще массовые собрания. Только состоялся «Минск»[6], относительно стабилизировалась ситуация… Вся эта «русская весна» и случилась-то благодаря массовым собраниям, шествиям, – и тут этот запрет. Хотя что изменилось? Люди перестали желать добра Республике? Ополчились против нее? Нет. Так наоборот, нужно всё это приветствовать, причем не в формализованном стиле. Но что получилось? – собрания запретили, а вместо этого создали какой-то конструкт в виде «государственных общественных организаций», – только вдуматься, как это? Государственные они – или общественные всё же? Добровольные объединения граждан стали госпредприятием, и шаг за шагом настоящее живое тело стало превращаться в манекен. То, что дышало и рождало какую-то энергию, какие-то смыслы, пусть и разнообразные – одни за Российскую империю, другие за православное государство, третьи за Советский Союз, четвертые вообще за анархизм, пятые просто мотивированы – хотели быть с русскими, с Россией, и без навязанного украинства, последних, кстати, большинство, но всё это двигалось в нужном направлении. И задача адекватная была: просто из этой неуправляемой реакции сделать управляемую. Но в итоге сейчас происходит по принципу Чернобыля: надели герметичный чехол, и что-то там под ним кипит и вроде бы контролируется, но на самом деле в любой момент может рвануть. И я, как человек, который понимает эти тенденции и скрытые угрозы, ощущает, какая сила заключена в народном порыве, потому что сам это пережил и отчасти даже возглавил, – прекрасно осознаю, что будет, если это состоится. Что делать тогда? Выгнать казаков с саблями и рубать людей на улицах, как в пятом-седьмом годах? Но если мы себе это позволим, то я буду первым, кто положит оружие и скажет, что за подобное мы точно не боролись. Чтобы этого не допустить, мы сегодня не расшатываем публику, а тыкаем власти в какие-то ее недоработки, потому что каждый день, вы не поверите, я пролистываю почту и читаю сообщения людей – из аграрного сектора, а у нас положение фермеров очень бедственное, от шахтеров и так далее. И сообщения примерно такие: да мы же свои, мы же за Республику, но зачем же с нами так? Приезжает какой-то хлыщ, который еще неизвестно где был в четырнадцатом году, и начинает строить людей, иной раз с матюками. И вот люди, которые верили, чувствуют, что на них перестали обращать внимание. За последние четыре часа вот поступило – шахтеры пишут: соседняя шахта им. Скочинского за тридцать метров проходки получает двадцать пять тысяч, у нас при норме восемьдесят метров предлагают шестнадцать. То есть норма выше в два с половиной раза, а оплата почти вдвое ниже. И нам даже не говорят, что мы эти деньги получим в полном объеме! Или вот – забрали шахту, национализировали. Поставлена задача выработать всю лаву, а проходку делать дальше не собираются. А ведь эти процессы синхронны: ты вырабатываешь лаву – и одновременно делаешь проходку, задел на будущее, но, когда ты ее делаешь, ты вкладываешь, а не получаешь, там пустая порода выходит, не продаваемая. А если ты проходку не делаешь, то мало того, что завтра добывать будет нечего, ты еще и нарушаешь технологический цикл, не говоря о том, что шахта взрывоопасная и это попросту нарушение техники безопасности. А шахтеры ведь небезразличные люди, им даже не столько деньги важны, а то, что будет с шахтой завтра. И виноваты-то кто? Отдельные конкретные исполнители, которых нахватали по принципу лояльности, но у которых нет ни малейшего представления о том, что с людьми нужно работать как с живыми вообще-то, что люди имеют свое сознание, притязания, представления о том, как правильно… А они думают, что достаточно сослаться на распоряжение сверху, и все должны взять под козырек. Но это же тебе не военная уже организация, это гражданские структуры, гражданское общество, и у каждого шахтера ведь есть семья, близкие друзья, которые перенимают настроение, возникающее в его трудовом коллективе…
Слушая Ходаковского, я подспудно ищу бреши в его рассуждениях – информационный контекст, неоднозначная репутация собеседника не могут не сказываться на восприятии. Тем не менее, проблемные зоны, на которые он указывает, действительно существуют не только в его воображении, но и в восприятии жителей региона. В один из вечеров на центральной улице Артема я заметила пожилого мужчину, который шел и бормотал что-то себе под нос. По профессиональной привычке я прислушалась; прохожий ругал местную власть. Поймав мой взгляд, он обратился ко мне: «А вы что, разве так не думаете?» Я промолчала. «Не можете не думать, – уверенно произнес мужчина, – Я же вижу, у вас глаза умные». Пьяным прохожий не выглядел, разве что слегка сбрендившим. О Ходаковском нельзя было сказать и этого. Тем не менее я спрашиваю:
– А вы не боитесь, что подобными дискуссиями льете воду на мельницу противника? Потому что ведь не только у вас, но и в России есть разные мнения по поводу Донбасса: и брать / не брать, и кто вы здесь вообще такие, либеральный сектор придерживается мнения, что здесь сплошные бандиты окопались, и тут они получают этому дополнительное подтверждение…
– Об этом задумываются только те, кто формируют общественное мнение; люди же в массе не мыслят подобными категориями. Местные, кстати, вообще плохо понимают распределение общественных мнений в России – и полагают, что вы там, за исключением узкой прослойки либеральной оппозиции, практически единодушны в отношении нас. У нас же в свое время встала дилемма: мы долгое время не выносили на люди свое отношение к происходящему, за редкими случаями вроде упомянутого запрета на собрания, но системной критике администрацию мы не подвергали, наоборот, я писал, что у нас есть какие-то проблемы и язвы, но мы не патологически больны… Со временем мы поняли, что от молчания становится только хуже. К тому же, когда мы называем вещи своими именами, мы не будоражим стабильное и гармонично существующее общество, а просто говорим то же самое, о чем люди говорят на кухне за граненым стаканом или за чашкой чая. Тем более, что, как отчасти родоначальники существующего порядка, мы несем за ситуацию свою долю ответственности – и общественную, и персональную. Если учесть, что мы считаем выбранную в 14-м году позицию объективно правильной и не разочарованы в том, что ее заняли, а в первом правительстве Бородая я возглавлял госбезопасность, моя правая рука был министром[7] налогов и сборов, левая – вице-премьером[8] по экономике, а сам Бородай жил одно время у меня дома, плюс недюжинный военный ресурс, достаточно дерзости и амбиций, – то можно предположить объем власти, который мы могли либо отдать, либо не отдать. Есть процессы, скрытые от широкой публики; когда Сурков Владислав Юрьевич сделал ставку на Захарченко по рекомендации Бородая, и здесь формировалась вертикаль власти, то помочь ей сформироваться и помочь запустить процессы можно было не только тем, что ты будешь перетягивать на себя кусок власти, но и тем, что ты от власти откажешься, просто чтобы окончить период семибоярщины. Отойти в сторону и дать тому, на кого, можно сказать, пало благословение, построить модель управления по своему усмотрению. Есть необходимость в определенной жертвенности. А ведь был период, когда именно мы стабилизировали ситуацию – существовали три мощные группировки, которые были, прямо скажем, не мирны между собою: Безлера, Захарченко и наша, и это я еще не принимаю во внимание Стрелкова, потому что он вышел в Россию. И мы чаще всего занимали миротворческую, третейскую позицию: когда между Захарченко и Безлером возникали пиковые разночтения, мы давали понять, что присоединимся к той стороне, по отношению к которой будет проявлена агрессия. Просто потому, что если перед лицом противника возникнет дестабилизирующий фактор, то придется занять сторону тех, кто остается на статичной позиции. И мы предполагали, что в дальнейшем получим причитающуюся нам долю админресурса и будем продолжать стабилизировать ситуацию… Я и Суркову в свое время так ответил на вопрос, какой я вижу свою роль в Республике, – мне всё равно, кем я буду, мне важно продолжать выполнять свои функции. Затем уже, после того, как Захарченко не подписал подготовленный закон о Совбезе, стало ясно, что есть задача концентрации власти в одних руках, которая серьезно осложнит выполнение мною этой функции по стабилизации обстановки. Было инициировано расследование в моем отношении, и я вот сейчас первый раз вам скажу… Мои хакеры вскрыли ящик, созданный для жалоб населения по моему адресу, – ну любопытно же, будут ли люди писать, как в 37-м году… И обнаружили там лишь одно письмо, в котором коллектив донецкого завода «Топаз», который выпускал военную технику спецназначения, сообщает о том, что при подходе украинских войск мы забрали у них систему «Мандат», которая предназначена для радиоэлектронной борьбы. Это несколько оборудованных машин, которые способны глушить весь радиообмен по фронту противника на девяносто километров, а в глубину на шестьдесят километров, – то есть представляете, что бы было, если б этот «Мандат» достался противнику? Все, кому следует, прекрасно знают, что эта наша акция была санкционирована, никаким самоуправством мы не занимались. Поэтому расследование закончилось ничем. А в тех грехах, что имели место в 14-м, мы давно уже покаялись – да, мы забирали транспорт, какие-то производственные, ремонтные мощности, снимали с разбитых и брошенных заправок оборудование… Недавно спросил у одного своего товарища из «Патриотических сил Донбасса» – скажи, мы хоть одну заправку отжали? А он человек глубоко верующий, поэтому подумал-повспоминал – и отвечает: нет, может где-то компрессор сняли, еще что-то, но в основном мы брошенные заправки ремонтировали и запускали обратно в работу. Или вот забрали мы на предприятии «Доратранс» ремонтную технику – но потом всю, что уцелела после боевых действий, вернули обратно, ничего не присвоили. И те, кто понимает, что мы без этого не могли в тот период, когда военные подразделения нуждались в хозяйственном блоке, они без осуждения к этому относятся; главное – называть вещи своими именами. Поэтому мы какой-то авторитет сохранили, и, пользуясь им, пытаемся не расшатывать ситуацию, как я надеюсь, а все-таки по-прежнему ее стабилизировать – потому что многие вещи, которые мы превентивно озвучиваем, не дают усугубиться негативным тенденциям. Например, мы сорвали закон о перераспределении заповедных земель, обозначили, что группы лоббистов хотят протащить через Народное собрание закон о возможности продажи заповедных земель в частные руки. Похожая ситуация была с законом о коллекторской деятельности – потому что как это? Представьте, в нынешней тяжелой ситуации уже были попытки вытребовать кредиты украинским банкам, причем некоторые чиновники нашего МинЮста были в этом замешаны, а тут это могло встать на официальные рельсы. Если подытожить, то несмотря на то, что мы иной раз выглядим этакими провокаторами, на самом деле и по преследуемым целям, и по результату служим стабилизации обстановки в Республике.
– Всё же – не кажется ли вам, что вся эта внутриполитическая борьба в ЛДНР серьезно осложняет перспективы интеграции региона с Россией, а ведь вы постоянно повторяете, что изначальной целью было именно это, а вовсе не полная независимость республик? Да и жители, по моим наблюдениям, надеются именно на воссоединение с Россией на тех или иных условиях.
– Абсолютно нет. Единственным по-настоящему серьезным препятствием интеграции, которое я вижу, является перенасыщенность региона оружием, которое здесь можно найти в каждом подвале. Что касается вопросов политических, то здесь есть свои сложности, и в основном это сложности метрополии – санкционный режим и неоднозначное общественное мнение у вас. Тем не менее, мы уже наблюдаем интеграцию в мягкой форме – признание наших документов, облегчение въезда на территорию РФ для наших граждан; это всё – муравьиные тропы, а вот когда произойдет полная переориентация промышленности Донбасса на Россию – то это уже будут широкие ворота, которые позволят нам быстрее двигаться в правильном направлении. И несмотря на кажущуюся половинчатость этого пути, мы всё равно сможем решить множество задач даже и без политического признания. Уставших, измученных людей интересует не формальный статус, а реальное положение вещей. Другое дело, что отсутствие политического статуса мешает нам пустить на территорию здоровую российскую бюрократию… Нет, я понимаю, что у вас тоже масса проблем… Но российское управление даст нашим людям куда больше социальных гарантий, нежели наш волюнтаристский во многом подход, – и не потому даже, что российскому бюрократу будет сверхценна жизнь и благополучие каждого гражданина ДНР, а потому, что он будет беспокоиться за влитые сюда российские деньги, за эффективность производства, и под это дело подтягивать и зарплаты, и социальную сферу. Тем более что у нас же, при всех промышленных мощностях, узкоспециализированный регион, Донбасс не производит массы продуктов, условно говоря, широкого потребления, и в изоляции мы долго не протянем: люди, которые могут работать, – уедут, останутся пенсионеры, которым некуда деваться, и мы здесь будем ходить по пустынным улицам и пинать мусорные пакеты. Никто этого не хочет, поэтому, по моим сведениям, более 70 % населения республик выступают за глубочайшую интеграцию с Россией – вплоть до присоединения. А мы, те первые, кто участвовал в инициации этих процессов, готовы в какой-то момент передать олимпийский огонь из своих корявых рук российским профессионалам; я лично говорил Суркову в свое время: дай бог, чтобы вы оставили нам кусок хлеба в виде пенсиона небольшого, медаль местного производства – Анну на шею, и довольно с нас, ведь свое место в истории – мы уже заняли. Нужно думать не о себе, а о народном благе.
В конце нашей беседы Ходаковский, узнав, что я планирую проехаться по городам-спутникам Донецка, предлагает дать мне машину и сопровождающего в Ясиноватую. Этот городок к северу от Донецка считается своего рода «вотчиной» бригады «Восток», как бы феодально это ни звучало. Подобному гостеприимству возразить трудно.
Я выхожу во двор штаба, боец по имени Виталий уже заводит «Land Rover», на заднем сидении которого привычно лежит автомат. Мы обмениваемся с Виталием номерами республиканской сети «Феникс» – на всякий, как он говорит, случай.
– Мне пристегнуться? – спрашиваю.
– Нет, лучше не надо. Требование безопасности.
– Чтобы быстро выскочить, если что?
– Ну да.
Виталий чуть выше меня ростом и лет на десять моложе, ладный, вежливый. Яркие и ясные голубые глаза.
– У вас тут разное говорят про знаменитых командиров… – закидываю я удочку, обращаясь к Виталию.
– Да, чего только не было.
– А ваш?
– С Сергеевичем всё понятно. Он жесткий, но нет… фигни. Полная ясность.
…Ясиноватая – маленький и весьма уютный советский городок. Такой может найтись где угодно на теле бывшей Империи: хрущевско-брежневские пятиэтажки, Дом культуры, парк, заводское правление. Может, пригород Петербурга, может, Урал, Поволжье или, вот, Донбасс. Очень чисто. На постаменте посреди небольшой площади стоит горнопроходческий комбайн из тех, что в свое время производил Ясиноватский Машзавод.
Здание правления завода разгрохано прямой танковой наводкой. Советский еще танк стрелял в советский завод. Это нужно уложить в голове.
В Парке отдыха Железнодорожников гуляют пожилые пары и молодые мамаши с детьми. Рядом стоит паровоз. Он – памятник и никуда не едет. С недалеких здесь позиций «бахает». Люди вокруг не реагируют.
Я интересуюсь, нельзя ли попасть на позиции. Виталий отвечает, что «таких распоряжений от командира не поступало».
Мы идем по улицам, заходим в магазины. Я вижу, что в магазинах есть еда: город живет. Пожалуй, магазины даже побогаче, чем в Донецке. В одном их них мы покупаем кофе «три в одном» и пирожки с горохом, своего рода донецкий специалитет. Виталий настаивает, что угостит меня этими пирожками.
Мы лопаем пирожки и болтаем про местную жизнь. О том, как в одночасье перераспределились приоритеты – и военные, врачи, коммунальщики продвинулись наверх по социальной лестнице. По тону собеседника я слышу, что он считает такое положение вещей совершенно правильным.
Вернувшись в гостиницу, я сообщаю Прилепину, что взяла интервью у Ходаковского – и хотела бы предложить его «Свободной прессе», где тот – шеф-редактор. Прилепин отвечает, что интервью с Ходаковским они публиковать не будут. На мои расспросы он сообщает о нежелательных связях «Скифа» (позывной Ходаковского) в Москве и в Киеве. По военному времени последнее звучит особенно круто. Впрочем, в интернете мне уже встречались версии о том, что Ходаковский – агент СБУ, и даже Моссада, поэтому я, что называется, не слезаю с Прилепина еще месяца полтора.
В следующий мой приезд Захар говорит, что постарается свести меня с советником Захарченко, Александром Казаковым, который прокомментирует «всё, что Ходаковский тебе наговорил».
«Только звони ему после одиннадцати, он работает по ночам», – сообщил Захар, скидывая мне контакт Казакова.
Встреча происходит в кафе на бульваре Пушкина, Казаков – без видимой охраны. Мой собеседник пьет кофе чашку за чашкой. Разговор идет не под запись.
Александр Казаков – человек интеллигентный и отчетливо невоенный, говорит образно, с примерами. Рассказывает в том числе известный мне уже случай о том, как Захарченко взвешивал на рынке свой пистолет, чтобы проверить честность торгующих, и о том, как после визита в один из прифронтовых поселков лично распорядился привезти старушке машину угля. О «виртуальной приемной» главы, куда сыплются обращения граждан к «Бате» (позывной Захарченко). О мужестве, проявленном Александром Владимировичем в ходе боевых действий. По эмоциональному впечатлению от слов Казакова, глава Республики на этой территории – тип культурного героя, совершающего попеременно военные и филантропические подвиги. И даже с чужих слов я заражаюсь обаянием этой личности, пусть в отношении советника к патрону и сквозит несколько наивная очарованность интеллигента – могучим, истинно народным характером.
При этом я не могу не держать в голове того, что системные недостатки республиканского менеджмента, о которых говорил Ходаковский, могут быть обусловлены как раз этой завязанностью всех нервов сообщества – на одну ключевую фигуру.
Разговор наш затягивается, а Казакову надо провести совещание с журналистами и блогерами в Министерстве информации. Едем туда. За длинным столом сидят республиканские чиновники, представители СМИ и блогеры. Обсуждают не совсем понятные мне информационные войны, идущие в соцсетях. Я слышу несколько фамилий блогеров, на которых подписана. В том числе фамилию «Манекин». Как понимаю, «войны» эти идут в основном между сторонниками Республики, у которых – просто разные взгляды на ее обустройство. Украинский фактор рассматривается скорее как неизбежный фон нежелательного влияния.
После совещания у Казакова еще одна встреча, до которой остается около часа. Он предлагает мне заехать поесть – и договорить заодно. Мы отправляемся в ресторан «Пушкин» и садимся на террасе под белым шатром. Ресторан фешенебельный, цены вполне московские; глядя в меню, я прикидываю, чего бы такого заказать, чтобы не разориться. Казаков советует мне карпа в сметане и деликатно намекает, что я, мол, гость – и могу не стесняться. Я соглашаюсь на карпа. Прикидываю, что в любом случае смогу его оплатить – в первый свой приезд мне пришлось вытаскивать деньги с российской карточки через «жуликов», полуподпольную контору по обналичке, на сей раз я еще «за ленточкой», как здесь называют границу, запаслась кэшем.
Пока ждем еду, касаемся вопроса Ходаковского (они, так скажем, оппоненты, и Казаков настроен к Ходаковскому весьма недоброжелательно). Один Александр сообщает о другом ряд подробностей, не то чтобы леденящих душу, но определенно заставляющих задуматься. Затем я задаю вопрос, который беспокоит меня едва ли не больше всего: к чему всё идет и какие, вообще говоря, цели у «проекта ДНР». Казаков молчит с полминуты, что для него нетипично.
– Могу я задать вам такой вопрос? – повторяю я.
– Конечно, можете! – наконец улыбается Александр, слегка склонив голову и пристально на меня глядя; я уже отметила эту повадку собеседника: в острые моменты разговора склонить голову и немного набычиться, сверля тебя ярко-голубыми глазами. – Но я вам попросту не смогу на этот вопрос ответить. Потому что, если я эти цели обозначу, нас просто порвут. В любом случае, это будет преждевременно. Скажу только: я – человек Империи, и выступаю за ее максимальную целостность…
Вскоре к нам присоединяется военкор с позывным «Север». Он рассказывает о том, как напросился на выход с минометным расчетом, и как после «отработки» по позициям противника они еле унесли ноги. От «Севера» хлещет адреналином.
Затем подъезжает машина, из которой выходят сначала бойцы с автоматами, осматривают ресторан и занимают периметр. Это «личка» министра доходов и сборов ДНР Александра «Ташкента» Тимофеева, с которым у Казакова и назначена встреча. Министр в камуфляже проходит за стол и пожимает руки всем собравшимся, я тоже после некоторого колебания протягиваю ладонь; у грозного «Ташкента» рука – полноватая и словно бескостная, ощущение – будто жмешь край подушки; при этом что-то в этом пожатии сообщает трепет. О Ташкенте говорят в том числе как о главной грозе донецких коммерсантов, из которых он вытрясает те самые «доходы и сборы». Казаков с Ташкентом говорят о делах, упоминается в том числе позже увековеченная Захаром Прилепиным в романе «Некоторые не попадут в ад» «вундервафля» – страшное секретное оружие Республики, разработанное под руководством Тимофеева. (В тот раз я была предупреждена, что всё, звучащее за этим столом, не предназначено для публикации. Но после романа, думаю, уже можно.)
…Попытка сделать сборный материал в виде заочного диалога между тогдашней властью ДНР и ее главным оппонентом Ходаковским, одновременно и одним из зачинателей донбасского сопротивления, в тот раз провалилась: моей осведомленности попросту не хватило для выработки хоть сколько-нибудь самостоятельной позиции. Я взяла паузу, а чуть позже узнала, что фокус не удался бы в любом случае – Ходаковский на тот момент находился в медийных стоп-листах как местного, так и федерального уровня.