9 мая 2021 года я собиралась провести в одном из небольших городков Донбасса, поскольку торжества в самом Донецке СМИ освещают более-менее слаженно. Но накануне вечером стало известно, что в поселке Трудовские, что на юго-западе Донецка, при обстреле сгорел один дом, а во дворе другого погиб мужчина 1939 года рождения. Вопрос, куда ехать, отпал сам собой.

Утренний автобус на Трудовские из района Текстильщик полон людьми и тюльпанами – в традиционный поминальный день народ едет на кладбище, расположенное близ поселка. За две остановки до конечной старенький ПАЗик опустевает. На автостанции «Трудовские» выходит всего несколько человек.

Осматриваюсь – вид удручающий; сразу за автостанцией начинаются развалины. Дергаю железную дверь станционной закусочной. За стойкой мужчина средних лет смотрит телевизор. Идет фильм «В бой идут одни “старики”». Заказываю перекус и спрашиваю, где расположен дом, который сгорел, и дом погибшего.

– Сгорел дом у школы, а Томская, где дедушку убило, – это за постом, идете всё прямо, предпоследняя улица направо. Я покажу.

Я доедаю свою котлету, на экране лейтенант Кузнечик рисуется перед летчицами. Заходят двое мужчин и в ожидании автобуса в город заказывают по чебуреку. Стремительно их уничтожают – так, что мы выходим практически одновременно. «Будем жить!» – прощаются они фразой из фильма.

Мужчина из кафе машет мне в сторону блокпоста – вам туда.

Я иду мимо поста, затем по проезжей части улицы Петровского. Улица длинная, начинается еще в городе, а заканчивается уже на стороне противника. Замечаю, что все, кто идут по дороге или едут по ней на велосипедах (автомобилей почти нет), держатся левой стороны. Я тоже иду слева. Примерно через километр движения вижу впереди препятствие и понимаю, что это та точка, что обозначена на картах запретительным знаком – конец здешней географии. Беспокоясь, как бы не уйти не туда, заворачиваю в проулок, где стоит пожилой мужчина. Спрашиваю его о Томской улице.

– Это вам дальше, она предпоследняя… – отвечает он. – А вы из Ленинграда? Я учился в Горской, на авиационного техника. Потом работал в Андижане. Знаете, где это?

– Смутно.

– Это город в Узбекистане.

– Как вас зовут? У вас тут соседа вчера убили, знали его?

– Меня зовут Николай Анатольевич. Соседа не знал. Вообще, у нас тут часто кого-нибудь убивают.

Я смотрю на пожилого авиационного техника, который учился под Ленинградом, работал в Андижане, а теперь оказался в месте, где «часто кого-нибудь убивают». Прощаюсь и иду дальше.

На одной из улиц, отходящей вправо, вижу ворота, огороженные лентой. Полагая, что таким образом может быть отмечено место трагедии, подхожу к женщине, которая рассаживает у своего забора цветы.

– Здравствуйте, я журналист из Петербурга. Это на вашей улице вчера дедушку убило?

– Прямо из Ленинграда приехали? Ну ничего себе! – удивляется женщина.

Мы знакомимся. Мою собеседницу зовут Натальей Владимировной, ей за шестьдесят, живет с дочерью и внучкой-школьницей.

– Это не у нас, это на следующей улице. Я вчера и не слышала ничего, кроме «бахов». Потом только узнала. Мы вообще стараемся вечерами из дома не выходить… Пойдемте к Алле, она живет с дедом Толиком дом в дом, наверняка знает, как дело было.

Мы идем к соседке Натальи Владимировны. Это полная женщина под семьдесят, зовут ее Аллой Григорьевной. У ног ее вьется персиковый кот по кличке Феликс.

– День скорби у этих вчера был. Но скорбели – очень громко. Доскорбелись до того, что убили дедушку на пороге собственного нужника… Я на ту сторону двора еще не ходила, может, и у нас побито что. Было это около половины девятого вечера, а стрелять начали с пяти.

Наталья Владимировна и Алла Григорьевна переживают за внуков.

– Они у нас ходят в школу по вот этой дороге, по которой вы шли. У нас ее называют «дорога смерти», потому что она простреливается.

У Натальи Владимировны внучка четырнадцати лет, у Аллы Григорьевны – трое внуков: десять, двенадцать и пятнадцать.

– Старший и младший вечно в интернете – ну, когда интернет здесь бывает. А среднему, Ярику, интернет до лампочки, он на велик вскочит – и погнал по поселку. Я уже детям говорю – да закиньте вы этот велик на чердак, от греха!..

Женщины советуют мне обратиться на Томской улице к соседке Светлане – «она активная и всё про всех знает». На прощание обмениваемся поздравлениями с Днем Победы.

– Когда же мы и свою победу будем праздновать?.. – горько говорит одна из соседок.

Иду на Томскую. По дороге меня нагоняет парнишка на велосипеде.

– Вы журналист из Ленинграда? – спрашивает он.

– А ты – Ярик? – догадываюсь я.

Спрашиваю про погибшего деда Толика.

– Нормальный был дедушка, еще ходил сам. Мог бы еще пожить, – рассудительно отвечает мальчик.

Светлана, полная блондинка около пятидесяти, принимает меня радушно – соседки ей уже позвонили «за журналиста». Говорит, что сама она вчерашний трагический инцидент не застала, но сейчас соберет тех, кто знает. Мы проходим еще метров тридцать по Томской и знакомимся с Ларисой Владимировной, ее дочерью Ириной и соседкой Антониной Васильевной. Женщины рассказывают, что вчера сначала били по террикону, затем в половине девятого прилетели три мины, одна упала в посадке, другая – на крайней улице Селидовской, а третья прилетела на Томскую, во двор к деду Толе. По информации СЦКК, по поселку били не минометы, а работала пушка БМП. Печальный итог от этого, впрочем, не меняется.

– Пойдемте, я покажу, где всё произошло, – говорит Лариса Владимировна.

Мы заходим во двор дома номер десять. Во дворе – неглубокая воронка в жирном донецком черноземе, рядом – обрушенная спутниковая антенна.

– Вот сюда попала мина. А нужник – вот он, в трех метрах. Дед открыл дверь и упал, видите, дверь осколками посекло?.. Он только открыл ее, эту дверь, тут и прилетело. Дядя Толя был одетый, на виске кровь, и здесь, в районе талии, тоже кровь.

Для Ларисы Владимировны явно важно, что сосед умер в приличном виде и одетым; она повторяет это несколько раз.

– Нашел деда Антон, потом и мы сбежались. Антон позвонил в «скорую», но приехали не они, а военные, а затем следователь из прокуратуры. Потом его увезли.

Женщины вспоминают, что до смерти деда его успели поздравить с праздником, вечером они с Антоном пили чай. Антон, которому я позвонила позже, сказал, что отлучился со двора всего на пять минут, услышал прилет, прибежал и нашел деда мертвым. А в дворовый нужник Анатолий Назарович пошел потому, что несколько лет назад к ним в дом угодил снаряд «и унитаз просто вынесло».

Дед Толя был 1939 года рождения, ребенок еще той войны. Великую Отечественную пережил, а вот нынешнюю войну – нет.

О происходящем в поселке женщины рассказывают бодрясь и даже со своеобразным прифронтовым юмором.

– Вот у меня кума Людмила напротив – всё боялась мин, в итоге мина угодила в крышу дома, шкуру стесало ей от шеи до задницы, повредило тазобедренный сустав…

Идем к Людмиле. Ухоженный садик с самодельной садовой скульптурой, изготовлением которой увлекается Антонина Васильевна – и снабжает всех желающих. Слоники, свинки, журавли и гуси-лебеди. Выходит Людмила, прихрамывая.

– А что тут рассказывать? Разве до нас кому-то еще есть дело? – роняет женщина.

В соседнем дворе раскочегаривает мангал кум Николай. «Опасная» сторона дома заложена у Николая мешками с песком. Женщины возвращаются к истории ранения соседки летом 2016-го.

– Это было в полдвенадцатого ночи. Начали стрелять, я приоткрыла окно, а потом грохот с потолка, и я чувствую резкий запах крови и что у меня нога как будто оторвалась… Я ж дома одна была, и думаю – так и кончусь здесь, запертая… Поползла. Сын Ларисы, крестник мой, примчался – как он перемахнул забор, не знаю. Потом уже все соседи сбежались – кто в ночнушках, кто в трусах, может, кто и без трусов был, я уж не разбирала…

– Темно было, я Антонине говорю – держи фонарик. А она его этак к груди прижала, на себя светит, и стоит, как привидение… – рассказывает Лариса.

Лариса вытащила у соседки из спины щепки, торчащие осколки и произвела первичную обработку ран. Затем они прикрыли ей область поражения пленкой и положили соседку на заднее сиденье ее собственного «Форда». И так довезли до блокпоста. Там военные вкололи противошок и поехали в больницу.

– Соседи тогда же собрали деньги, тысяч шестнадцать, и сунули мне в карман. Мало ли, понадобятся в больнице. Но в Калининской сказали, что нашим из «красной зоны» – всё бесплатно. Дверь операционной закрылась, я стою в платье, даже без белья, и в тапках, полных крови. И шестнадцать тысяч в кармане. Ночь, комендантский час… Надо мной потом наши смеялись: как же так, ты оказалась ночью в центре Донецка с такими деньжищами, и даже не гульнула как следует!..

Смех смехом, но Людмилу тогда – едва спасли. Пришлось удалить часть тазовой кости, а ободранную спину еще долго залечивали в ожоговом отделении уже другого донецкого стационара.

– У нас две трети народу из поселка выехало, а оставшаяся треть домов – в каждом кто-то или ранен, или убит, – говорит Лариса.

Она когда-то хотела стать хирургической медсестрой, в юности занималась в сандружине, потом поступала в медучилище, – но в первые месяцы обучения хлопнулась в обморок в морге, и ей вернули документы со словами «вы нам не подходите». Теперь ее начальные медицинские навыки пригодились. Сама Лариса тоже была ранена, мелкими осколками:

– Я даже вытаскивать их не стала, да и врачи не советовали. Говорю доктору: ну что, буду я теперь «железная леди»? Он – нет, скорее алюминиевая.

У Антонины Васильевны муж всю войну отработал водителем на «скорой».

– В четырнадцатом-пятнадцатом, когда почти каждый день были жертвы, в том числе дети, он приходил с дежурства, садился за стол и молчал. Я ставлю перед ним ужин, он ложку берет и кладет обратно. Просто не мог есть, – рассказывает женщина.

Лариса и Антонина тащат меня пить чай. К чаю прилагается еще и скромный обед, а также яйца и куличи, которые здесь называют «пасками», – «Вы же давно у нас тут ходите, проголодались». Вскоре мне предлагают попробовать сливовой и малиновой настойки – «День такой, Победа, надо!».

Торжества в честь Дня Победы проходят в соседнем Петровском районе, в поселке Трудовские мероприятий не предусмотрено. Наверное, чтобы не искушать судьбу и недалекого неприятеля. Сейчас из соседней комнаты доносятся звуки московского парада – муж Ларисы, Геннадий, которого она называет попросту «милый», смотрит по телевизору концерт на Красной площади и изредка уточняет воспоминания жены. Просыпается внучка Нюта, Лариса выходит с Нютой в кухню; девочка играет с паровозиком и смотрит на меня серьезными – штамп, но – недетскими глазами. Из телевизора доносится гимн России.

После обеда мы идем по улицам поселка, женщины показывают мне уже не предпоследнюю, а последнюю улицу, Селидовскую, от которой до позиций неприятеля – около пятиста метров. Перед посадкой, за которой – линия фронта, цветет целое поле тюльпанов и стоит свежепобеленная яблоня. Вообще, если бы не следы войны, поселок производил бы жизнерадостное впечатление – ухоженные дворы, дружные семьи…

– Здесь у нас живут только оптимисты, – утверждает Лариса. – Если бы мы тут боялись всё время, мы бы все давно на «дурочку» уехали…

Соседки спрашивают, нет ли у меня знакомых в местной администрации:

– Нам бы хоть машину песка сюда привезли.

– Зачем вам песок? – спрашиваю я.

– А мы цемент сделаем и хоть дырки в домах залатаем, не хотим жить с дырками.

В окрестностях грохает несколько залпов.

– Не беспокойтесь, это не к нам, – говорят женщины.

Мы продолжаем идти последней улицей поселка Трудовские с тюльпанами на ней.

– Мы живем здесь… хорошо! – восклицает Лариса. – И будем жить!

Я иду обратно по «дороге смерти», по которой дети из поселка Трудовские каждый будний день ходят в школу: полтора километра до автостанции, потом автобусом в Петровский район, где ученикам 106-й школы выделен корпус в другой, 114-й. Здание 106-й сильно повреждено обстрелами, заниматься там невозможно. Я иду, стараясь держаться той стороны дороги, которую хоть как-то прикрывают от неприятеля дома и деревья. За блокпостом меня подбирает маршрутка:

– Куда вам? – спрашивает водитель.

– А куда вы едете?

– Мы-то домой уже едем, вечером здесь ничего не ходит. Остановились потому, что жалко вас стало – скоро ведь тут опять начнут стрелять.

Мы едем по поселку, на улицах ни души, только в парке на улице Петровского пасется коза.