В тот же майский визит семнадцатого года я съездила в городок Иловайск, где родился и жил Михаил Толстых, «Гиви».

У дороги недалеко от поворота к Иловайску стоял белый КамАЗ – памятник российским гуманитарным конвоям. Между автобусом из Донецка и обратным, едва ли не последним в тот день, было часа три.

Время пополудни; сойдя с автобуса на площади, я поняла, что на Донбассе окончательно настало лето. Я шла по улицам городка, солнце жарило немилосердно, и у меня возникла совершенно идиотская мажорская мысль – зайти в какой-нибудь обувной магазин и купить себе вместо кожаных челси, в которых ноги уже начинали закипать, кеды или даже сандалии.

Длинная центральная улица тянулась и тянулась, будто на каком-нибудь Диком Западе, и только через полчаса прогулки я обнаружила магазин «секонд-хэнд». Поднявшись на крыльцо, вошла в небольшой и совершенно пустынный торговый центр. «Секонд» был в нем, кажется, единственным работающим магазином. На полках обувного отдела стояли босоножки на каблуках «смерть ногам» и валялись разношенные шлепки размера примерно сорокового. Аутичный парень-продавец сообщил, что магазин работает до четырех, но он может уйти и раньше – «всё равно никого нету». Несолоно хлебавши, я поковыляла дальше в своих челси, словно взаправдашний ковбой.

Иловайск, крупный железнодорожный узел, делится ж/д путями на две части: одна застроена в том числе многоэтажками, другая – частный сектор, где после боев за город на местах домов то и дело зияют дыры, словно в полуразрушенной каким-то зубным недугом челюсти. Над пучком веток железной дороги висит такой же железный и очень длинный мост. Переходя по нему из одной части города в другую, я достала фотоаппарат и принялась снимать открывшийся постиндустриальный пейзаж: сплетение путей, пустынное здание вокзала постройки последних лет СССР и замершие на рельсах составы, уходящие в степную бесконечность. В какой-то момент я заметила, что по мосту ко мне движется человеческая фигура. Памятуя о происшествии на вокзале в Донецке, я быстро убрала фотоаппарат и достала сигарету. Позже я рассказала одной подруге, не один год проработавшей на Донбассе, об этой своей вылазке. Она покачала головой и сказала, что сейчас на Донбассе едва ли не безопаснее ездить на передовую, чем вот так мотаться с фотокамерой по незнакомым городкам, где тебя могут принять, например, за украинского шпиона или, в прифронтовой зоне, – за корректировщика артогня. …Навстречу мне шел железнодорожник; он мельком окинул меня взглядом и ничего не спросил.

Одна из примет Иловайска – обилие дворовой и садовой скульптуры по мотивам сказок и советских мультфильмов. В одном дворе я встретила персонажей «Маугли» практически в полном составе – Акела со своими волками, пантера Багира, медведь Балу, близ паркового ресторана – выводок драконов и тигра Шерхана. Парк уже зазеленел и расцвел, при этом в нем не было ни души; ресторан был также совершенно пуст. Я попросила отбивную и бокал пива. Свинина была пересолена.

Доев, я взглянула на часы в телефоне – и поняла, что опаздываю на автобус в Донецк. Побежала через парк, потом, интуитивно, – дворами. В одном из дворов на типовой многоэтажке висела пятиконечная звезда с указанием, что здесь жил герой ДНР Михаил Толстых.

На привокзальной площади стайка мальчишей каталась со скошенного карниза величественного советского здания; в остальном вокзал был необитаем. Я запрыгнула в автобус. Людей было немного, одеты бедно. Я вспомнила свое намерение купить обувь только потому, что мне стало жарко, и мне стало за себя неудобно. Также я вспомнила неудобный вопрос, который задала Захару Прилепину перед поездкой на позиции 4-го ОРШБ: «Почему люди в Республике так плохо живут? Вы же, в конце концов, за них воюете». Прилепин тогда ответил: «Я здесь в экономику не лезу. Мое дело – батальон и информационная война». Потом помолчал и нехотя заметил: «Хотя ты права… скорее всего».