…Сложнее всего простить себе даже не несбыточность, но несвоевременность. В любви, нерождении детей, реализации мечты, разговоре с близкими. Или, в данном случае, в приезде на войну.
Ты можешь сколь угодно раз кидать кости судьбы, предлагая себя в работу, и, удовлетворившись их отрицательным ответом, не двигаться, не ехать, сажать капусту и обирать листовертку с яблонь. Это всё полезная деятельность, но, если тебе все-таки суждено что-то – лучше, чтобы это случилось быстрее.
Это маленький очерк о том, о чем я всё еще имею поверхностное представление, и только один человек виноват в этом – я сама. Это очерк о донбасских ополченцах.
Первое опосредованное столкновение – рассказы служителей в маленькой донецкой гостинице.
– Ты не представляешь, что́ здесь еще в прошлом годе творилось. Сейчас такого не вообразить уже. Как-то пришел парень, ополченец, снял номер, начал выпивать. И выкатил гранату. Она бежала по коридору, мы все смотрели на нее. Граната не взорвалась.
Я киваю. Странно, но мне понятно. Лет пятнадцать назад в нашем военморском доме в городке-музее была похожая история. Сын соседа сверху, классного такого каперанга-подводника, жена у него была, кстати, с Украины… так вот их сын, ушед на чеченскую, прослужил там обе кампании и вернулся, что называется, ушибленным. Звали его Володей, лицо еще помню – красивый, чернявый, как говорят – с татарщинкой. Как-то, выпив и повздорив со своей молодой женой, Володя выскочил на лестничную площадку с гранатой и выдернул чеку. Но не бросил, зажал в руке. Кричал: отпущу – и вас тут всех нахрен разнесет. Его мать и моя мать стояли внизу, уговаривали не торопиться с решением. Отца, бывшего каперанга, дома не было: он работал в охране сутки через что-то, как множество бывших офицеров, в одночасье ставших ненужными; ехал друг, которому позвонили. Хорошо, что доехал. Они с Володей поговорили. Спустились, зажимая вместе гранату (руку у Володи уже сводило), пересекли городскую застройку и кинули гранату в Александринском парке, только сосенки вздрогнули.
…Крупный чиновник администрации ДНР рассказывает мне про приятеля – командира и одного из идеологов Республики, с которым в свое время разошлись во мнениях.
– Много было спекуляций на тему «политического убийства» NN. На самом же деле он погиб сколь нелепо, столь и героически… Съехавший с катушек ополченец дернул гранату – и упустил, она покатилась по коридору… Дело было в общаге, где все двери фанерные. NN накрыл ее собою.
Когда я приезжаю на позиции, первое, что говорит мне Захар Прилепин, с чьей легкой руки я там оказалась:
– Бойцы могут на тебя по-разному реагировать. Пойми, что многие из них после всего, что было, – тяжелые невротики.
Бойцы, надо сказать, реагируют нормально.
– Гражданкой потянуло, – констатирует рядом со мною возрастной боец, обращаясь к товарищу.
– Сейчас я усилю ваше впечатление, – отвечаю я, доставая ароматизированные платочки.
Мужчина хмыкает.
На позициях батальона бушует степное лето. В городе еще свежий май, а здесь – уже настоящее пекло. Солнце стоит в сверкающем зените, а батальон стоит в садах. Вокруг командного пункта – белая пена яблонь, черешен и вишенок, а вот окопы уже в степи, и когда приходишь к ним, неспортивно запыхавшись, на каблуках рыжих челси – пряный аромат раздавленных трав и свежая черная земля. На минном поле пасется коза с козлятами; они прибегают к человеку и тычутся в колени кудрявыми лбами. Не могу удержаться и шучу про козу Амалфею, которая вскормила своим молоком Зевса-громовержца.
– Что говорят твои военные гены? – интересуется Прилепин.
– Они одобрительно молчат, – немного прислушавшись, отвечаю я. – Похоже, им здесь спокойно.
Пока я прохаживаюсь вдоль линии окопов, прикидывая, могу ли спрыгнуть туда и затем выбраться без посторонней помощи, один боец подначивает: если, говорит, недостаточно впечатлений, можно подняться вон на ту высоту – тогда гарантированно прилетит. Боец[13] и внешне, и повадкою напоминает моих братьев – не одного причем, а сразу нескольких – Ивана, Александра, Дмитрия, Андрея. Но его я знаю только по позывному.
– Не стоит, – говорю я, – затевать такую историю исключительно из любопытства.
Мужчины не смеются, только сдержанно кивают.
Обратно мы идем через заминированный мост. Мины против танков. Я знаю, что эти адские машинки работают только от двух центнеров, а в каждом из нас всё же нет и одного, но на всякий случай стараюсь ступать след в след.
Козленок на прощание подбегает ко мне, вертится у ног, как собака. Нельзя не погладить.
Бойцы стоят у джипа, ждут.
Когда мы уезжаем с позиций, которые вечером будут обстреляны, меня неожиданно покидает чувство гармонии и спокойствия. Я начинаю вглядываться в каждую машину по пути в Донецк. Я понимаю, что могла бы – и даже хотела бы – остаться на этом передке, где варят кашу и суп на открытом очаге, где остро пахнет раздавленная трава и зияют свежеотрытые ходы сообщения.
– Там, за ЛЭП – позиции неприятеля, – сообщает офицер.
Это очень важное в жизни знание: где неприятель, где товарищи, где козы, а где заминирован мост.
Я допускаю, что я какой-то урод, раз и навсегда перепаханный как войнами отцов и братьев, так и не взорвавшейся на лестничной площадке гранатой. Но мало где я себя чувствовала так ровно, как на позициях батальона, номер. Среди садов, среди бушующей весны.
Когда мы уже вышли с позиций и прошли на КП через полевую кухню, где нас накормили невероятным борщом, а напротив сидела молодая военная пара, муж и жена (их еще нельзя было фотографировать – родственники под Украиной), – мимо деловито прочапал дедушка с великом, единственный мирный житель, кого мы здесь встретили. Он вез в багажнике охапку сирени и тюльпанов.
– А что вы здесь делаете? – немного офигев, спросила его я.
– С дачи еду, – просто ответил дед.
– А вы не боитесь?
– Посмотри на меня, доча, – солидно сказал он. – Чего мне теперь-то уже бояться?..
…Несколько дней спустя я прилетела в Москву, мы сидели на открытой террасе «Жан-Жака» с двумя коллегами, и мимо шли совершенно такие же русские люди – разве что без великов и одеты подороже. Когда я рассказала эту историю, одна из московских коллег сказала:
– Наташа, я знаю, что ты говоришь, как есть, – но мне сложно отделаться от ощущения, что выдумываешь. Потому что это какая-то «Война и мир».