– Серьезно?

– Почему?

– Как это возможно?

– Это вообще нормально?

Так мы думаем о тех сторонах нашей жизни, которыми нельзя вот так запросто поделиться с другими и которые становятся нашими личными секретами. Хотя бы один такой секрет есть у каждого из нас. У меня тоже есть такая сторона жизни, которую я хотела бы спрятать от всех, а именно – моя мать. За тринадцать лет, прошедших с её смерти, я ни разу не навестила её на кладбище. Впервые я пришла к ней в год, когда мне исполнилось сорок два года. Это и положило начало откровенной истории о нас с ней.

Зимой 2004 года после похоронной церемонии в крематории, ставшим местом нашего с ней тягостного расставания, я поставила урну с прахом матери в колумбарий. День, когда я кремировала маму, выдался очень холодным, а урна с её прахом оказалась до нелепости тёплой. Смерть и день странного прощания после встречи с тысячеградусной температурой. Этот ужасно тяжёлый день я положила в ящик Пандоры и плотно закрыла его.

После этого тринадцать лет я ни разу не приезжала навестить маму на кладбище. Более того, я ни разу не отметила годовщину её смерти за эти годы. Иногда я размышляла о том, что думают люди о такой дочери. Наверное, что-нибудь со словом «дура». Глупая дура, чокнутая дура, неблагодарная дура, дура без ума и совести!

Да я сама, узнав, что кто-то поступает таким образом, первая бы завопила: «Что?! Почему?! Как так можно?!». Одним словом – это ненормально. И действительно, мне было так больно в душе, что я практически сходила с ума. После похорон матери я не только вырезала из памяти сам факт её смерти, но и постаралась забыть, что у меня вообще когда-нибудь была мать. Во всех смыслах похоронив её, я жила, отрицая боль и грусть.

Без мамы я вышла замуж, родила и воспитываю ребенка, работаю. Нигде в моей жизни не осталось ни намёка на её присутствие. Мама. Мысли о ней для меня оставались под замком тринадцать лет. Но ничто не может быть заперто вечно. Я постаралась стереть все следы присутствия матери в моей жизни, но разве я сама не являюсь её следом?

Я думала, со смертью матери всё закончится (но… ё-моё…), оказалось, что всё только начинается. За тринадцать лет наши отношения сплелись в тугой клубок, который, я понимала, пора распутывать.

Пока я не встречусь с образом матери внутри себя, наши с ней противоречивые отношения – между любовью и ненавистью – никогда не закончатся. Возможно, потому, что когда-то мы были единым целым..

Карл Юнг говорил, что в середине жизни в душе человека происходит землетрясение. В середине моей жизни внутри меня тоже произошло землетрясение. У меня началась бессонница. Я не придавала этому значения, вполне довольная, что не отстаю от модных веяний: «Все вокруг страдают бессонницей, и я теперь влилась в их круги». Но всё чаще пыталась рационально осмыслить, что же не даёт мне спать:

– Хм… много стресса? Или я устала? Или это из-за того, что я не умею расслабляться?

Но внутри меня всё восставало против таких логических рассуждений, было тяжело, и постепенно это чувство усиливалось. Я поняла, что мне необходима помощь психотерапевта. Последние восемь лет я провела, тихо работая практически по сто часов в неделю, и теперь едва справлялась. Я подумала, что надо хоть раз привести свою психику в порядок, а ещё хотела найти причину, почему же не могу спать по ночам.

Первая сессия у психотерапевта закончилась для меня слезами. Это сейчас я понимаю, почему на первой же встрече я начала говорить про маму, но тогда мне это показалось нелепым. Причём здесь мама, если я пришла разобраться со своей бессонницей? Засов, прочно державшийся тринадцать лет, рассыпался в прах. Внезапно фигура матери обрушилась на меня.

– За тринадцать лет я ни разу не навестила маму на кладбище. Как такое возможно? Это вообще нормально? Но я не могу туда пойти. Просто не могу. Мне очень страшно. Мне кажется, меня просто разорвёт на куски и развеет по воздуху, если я пойду туда. Об этом не знает никто, кроме моего мужа. Никто не знает, даже родственники. Даже не представляют. Да и кому скажешь, что я тринадцать лет не чту память о маме? Ох…

Только спустя сорок минут я смогла взять себя в руки. Врач сказала, что это нормально, что чужое мнение не важно и это только моё дело, хожу ли я на на кладбище или вообще никогда туда не приду. Ничего страшного. Это мое личное дело, и я не должна себя судить. Мне необходимо принять ситуацию такой, какая она есть.

Ответ врача меня весьма прибодрил.

До конца сессии оставалось ещё десять минут, но я не могла вымолвить ни слова. Мне было неловко. В моём-то возрасте странно плакать в три ручья, зовя маму, – и всё это перед человеком, которого я впервые вижу. Мне хотелось исправить ситуацию. Собравшись с мыслями, я сказала:

– Ничего, что десять минут останутся. Мне очень стыдно и неловко из-за того, что я вот так разревелась перед вами. Больше всего сейчас мне хочется поскорее уйти отсюда. Увидимся на следующей неделе.

Выскочив из кабинета, я вышла на улицу и немного прогулялась. Голова шла кругом, но в то же время у меня было такое чувство, будто я получила индульгенцию. Я не плохая – просто наши отношения с матерью травмировали меня. И поняв на первой сессии с психотерапевтом, что мне больно, я начала открывать засовы, державшиеся все эти годы.

Повторюсь, отношения между родителями и детьми имеют очень серьёзное психологическое значение, они не заканчиваются со смертью родителей. Так же и отношения между супругами и после развода могут продолжать влиять на жизнь бывших партнеров. Однако если возникают новые отношения с более комфортной и безопасной психологической атмосферой, они перекрывают предыдущий травмирующий опыт. Обиды на партнера постепенно размываются в памяти, и душевное спокойствие восстанавливается.

К сожалению, о детско-родительских отношениях так сказать невозможно.

Меня захлестнул водоворот мыслей и чувств. Спустя примерно два месяца с начала психотерапии мне захотелось поехать на кладбище. Несмотря на то что врач меня не торопила, желание открыть наконец этот ящик Пандоры не давало мне покоя. Что спрятано там внутри? Может, это как раз то, что не дает мне спать по ночам?

Действительно ли меня разорвет на маленькие кусочки перед урной с прахом матери? Или я вплету цветы в волосы и начну танцевать? А может из недр души всплывёт ещё что-то неведомое и расщепит меня? И какие страхи заморозили всё внутри меня на тринадцать лет?

Интуиция подсказывала мне, что пришло время найти ответы хотя бы ради того, чтобы спокойно спать по ночам. Я твёрдо решила открыть ящик Пандоры.

Утром я вела за руку своего восьмилетнего сына в школу и сказала:

– Мы с папой сегодня съездим на кладбище навестить бабушку.

– Мама, избегай печали, которые можно избежать, – произнес мой сын.

– Эта печаль стала неизбежной, поэтому надо ехать…

Мой сын – забавный ребёнок: довольно эмоциональный и часто говорит, как взрослый. Вот и в то утро, приняв от сына совет, пропитанный столетней мудростью, я продолжила свой путь.

Недалеко от колумбария я зашла в лавку, чтобы купить цветы. Хризантемы… Естественно, в магазине были одни хризантемы. Это было понятно. Но маме совсем не подходят хризантемы. Ей бы понравились красные розы в золотой оберточной бумаге, украшенной огромным бантом размером больше, чем сам букет, – самое роскошное, что можно представить. Такого, к сожалению, там не было. Мы пошли в сторону колумбария. Поскольку я впервые после похорон приехала сюда, то толком не знала, куда идти. За тринадцать лет появилось много новых захоронений, и контуры кладбища несколько изменились. Высматривая номера камер в колумбарии, я нашла нужный. Номер указывал, что мама покоится именно в этом месте.

Я положила хризантемы. Муж остановился поблизости, я чувствовала его обеспокоенность, ведь он долгое время был свидетелем моих болезненных реакций на тему маминой смерти. В его сумке были наготове вода, полотенце, лекарства на случай, если я упаду в обморок.

Однако… ничего не произошло. Несколько слезинок скатилось у меня по щекам, но я быстро перестала плакать. А про себя я подумала: «Что?! И это всё?! Никакого потока слёз?!».

Ничего примечательного. Тревожный чемоданчик мужу открывать не пришлось. Я оказалась в самой обычной сцене на кладбище: немного поплакала перед прахом, как это делают другие люди, но не взорвалась и не разлетелась на мелкие кусочки от горя. К этой встрече я оказалась готова. Но не уверена, было ли готово моё подсознание встретиться лицом к лицу с бесчисленными травмами, которые я получила в наших с мамой отношениях.

«Мама, извини, я долго не приходила. Пришлось тебе подождать, да? Теперь я буду часто приходить, и в следующий раз привезу с собой внука. За это время у тебя родился внук. Ну а пока всего хорошего», – сказала я маме, добавив новую волну в нашу с ней старую классику, и поехала обратно домой.

Как странно: должно было пройти тринадцать лет со смерти матери, чтобы я впервые попыталась разобраться в наших с ней отношениях.

Почему совершенно неожиданно всплыла тема матери в кабинете психотерапевта, куда я пришла, чтобы решить проблему бессонницы? В чём причина того, что тринадцать лет я провела словно в анабиозе? Почему отношения с матерью не закончились с её смертью? Как повлияла мама на мои отношения с другими людьми? Что значит «мать» вообще? И что значит мать для меня? А для других людей?

Есть одно слово, которое я нашла вместо ответов на бесконечный вопросы и волнения, связанные с матерью. Это слово «безусловно». Если бы её существование не было бы для меня безусловным, то я не заперла бы её смерть на тринадцать лет. Только безусловность её существования может это объяснить. Мама – это безусловный абсолют. И это бросает тень на отношения мамы и дочери.

Итак, я начала встречаться лицом к лицу со своим Абсолютом. В процессе этого, вопреки моим ожиданиям, её абсолютизм становился для меня всё более очевидным. Один за другим стали проявляться бесчисленные способы влияния «мамы» на всех дочерей мира, включая меня. Впервые в жизни я столкнулась с правдивой историей о нас с мамой.