Рождение детей в крестьянской семье было желанным. Об этом свидетельствуют некоторые обряды, проводимые еще во время свадьбы будущих родителей. Например, молодых усаживали на медвежью шкуру или вывернутый наизнанку тулуп – дабы они наполнились детородной силой. Также жених и невеста во время свадебного пира не употребляли спиртных напитков, ведь впереди брачная ночь и возможное зачатие ребенка.
В народе считали, что «дети составляют благосостояние Божие, они опора и счастье семьи». Не случайно была сложена пословица: «У кого детей много, тот не забыт от Бога».
«Как бы тяжело ни жилось, сколько бы в семье детей не было, а матушка-брюхатушка к своему еще не родившемуся дитю относится с любовью, лелейностью, ждет его богоговейно» – вспоминала крестьянка Мария Козырева из деревни Кеба Архангельской области.
«Наиболее желанным был первый ребятенок. Ждут сокровиночку, не дождутся. Ему род-племя продолжать, своих батюшку и матушку утешать. У всякого первыш родится: во лбу светлый месяц, за ушами ясны звезды», – Зинаида Зеленина из деревни Бряково Ярославской области.
Ребеночек появился на свет, новая жизнь началась! Первые дни его пребывания на белом свете были насыщены важным и очень интересным ритуалам. Сперва повитуха перерезала пуповину. При этом, если родился мальчик, то перерезали ее на топорище или стреле, чтобы рос охотником и мастеровым. Если родилась девочка – на веретене, чтобы росла рукодельницей. Затем пуповину перевязывали ниткой или прядями льна, свитыми вместе с волосами матери – для того, чтобы ребенок всю жизнь был к ней привязан.
Особое значение придавали первому крику малыша. Люди верили, что в нем заключена магическая связь с будущим, он предопределяет продолжительность жизни и некоторые черты характера: низкий голос – хозяином будет, визгливый – будет вздорным и т. д.
Детское место (послед, плацента) тщательно обмывали водой, заворачивали в тряпочку и зарывали в землю, чаще всего под полом избы около печки, или в переднем углу с приговорами «Месту гнить, а ребенку жить, да Бога любить, отца мать почитать и бабку не забывать»; или «На хлеб, на соль, на доброе здоровье».
Иногда, прежде чем зарыть послед, отрезали от него небольшой кусочек. От того, куда мать отнесет и бросит этот кусок, будет зависть судьба новорожденного и развитие его будущих качеств. Если положит на соху – будет хорошим пахарем, если около лавки – будет торговцем и т. д.
«После благополучного окончания родов повивальная бабка закапывает детское место в каком-нибудь углу избы; затем обмывает новорожденного, обрезает и завязывает у него пуповину и, если ей покажется нужным, исправляет его голову. Полагают, что так как голова у ребенка первое время бывает мягка, как воск, то вполне зависит от повитухи, сделать ли его круглоликим или длиннолицым. Моют младенца, из боязни обжечь его, едва нагретою водой и в нее, когда новорожденного обмывают в первый раз, обыкновенно кладут серебряные деньги, выражая тем пожелание ему в будущем богатства», – такие сведения были собраны известным этнографом Д. И. Успенским в Тульской губернии в конце XIX века.
К послеродовому обмыванию младенца водой в прежние времена относились очень ответственно, это была особая очистительная процедура, символическое отделение ребенка от «иного мира», откуда он явился. В Ветлужском уезде Костромской губернии, например, омовение происходило таким образом: «в правую руку брали ковш или чашку с теплой водой, а левой подхватывали младенца под грудку и лили воду ему на голову и на спину; затем, не обсушив, запеленывали и клали на печь…»
Обряд первого обмывания ребенка был записан этнографом Ф. Д. Нефедовым во время его этнографических наблюдений в Макарьевском, Кологривском, Варнавинском уездах Костромской губернии в 1870‑х годах. Здесь он проходил так:
«Едва новый человек узрит свет Божий, повитуха кладет его в корыто и начинает мыть, затем немедленно принимается новорожденного парить, приговаривая: «Паритца, гладитца (имя). Не хватайся за веник, хватайся за Божью милость. Вырастешь большой, будешь бабушек да мамушек дарить». По окончании этой операции повитуха пеленала ребенка и снова причитала: «Озепишшо, уроцишше, поди от раба…». Слова эти произносятся с той целью, чтобы никто не сглазил новорожденного».
Вот так проходил этот обряд в начале XX века в деревнях и селах Архангельской области:
«Управившись с родами, бабка несла новорожденного в баню. В воду, в которой она собиралась его обмывать, бросала три уголька. Один уголек – из избы, другой – с кострища, третий – из бани. Над водой она наговаривала:
Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
Как эти уголечки спят и молчат,
Никогда не ревут, не кричат,
И ничего они не знают:
Ни уроков, ни призору,
Ни озеву, ни оговору
И никакой скорби.
Так бы и у меня, рабы Божьей,
Младенец спал бы и молчал,
Никогда не ревел, не кричал,
И ничего бы не знал:
Ни уроков, ни призору,
Hи озеву, ни оговору
И никакой скорби.
Будьте мои слова
Плотно-наплотно,
Крепко-накрепко!
К моим словам —
Ключ, и замок,
И булатна печать!
Потом бабка эту воду плескала на каменку и три раза повторяла:
Мою я младенца в жару да в пару!
Как идет из каменки жар,
Из дымника пар,
А из сеней дым,
Так бы сходили с младенца
Всякие скорби и болезни!
После этих слов бабка начинала ребенка обмывать».
Архангельская область, село Черевково, Лидия Гневышева.
«Родится – и сразу приготавливают баню. Ребеночка моет повитушка-бабушка, а не мать; кто принимает роды, тот и моет, для спокою. Да и если рожоха здоровая, что ей будет, ее бабушка не моет А вот ребеночка моет. Моет и наговоры наговаривает: «Будь, дитятко, счастливое, будь и таланливое! Добры мысли в разумок!»
Архангельская область, село Череново, крестьянка Марфа Осипова.
«Бабка новорожденного в бане ложила в пеленке на шесток и обмывала с мылом, а ежели его не имелось, то щелоком, и слегка парила березовым веничком. Потом водила ножом по воде кресты, нашептывала со словами:
Вода-водица,
Морская царица,
Мыла, полоскала
Пенья, коренья,
Желты пески,
Травы шелковы,
Луга зелены.
А с моего младенца,
С белого тела,
С ретивого сердца,
Все скорби, болезни
Смой, сполощи!
И этой водой обмывала его».
Архангельская область, село Лешуконское, Тамара Малышева.
Когда первый раз обмывают новорожденного, считают:
«Только тот ребенок будет жить счастливо и богато, которого покупают в корыте, наполненном пробежной (проточной) водой. И в этой воде должны плавать зерна ржи, овса или гречи. На дно корыта кладут несколько серебряных монеток.»
Смоленская область, деревня Селуяново, Ирина Якушева.
«Первый раз, обмывая новорожденного, мальчику клали в воду яйцо, а девочке – пуговицу. Обмывала бабка первый раз только с локтя и говорила:
Вдоль да ты расти, поперек толсти!
Чтоб в роток – говорунок,
А в головку – разумок!
Чтоб ручки хватали, а ножки бежали!
Будь здоров! Будь здоров! Будь здоров!»
Волгоградская область, село Лешуконское, Екатерина Окарина.
После купания ребенка пеленали. Как правило, первой пеленкой служила старая рубаха отца. Это не просто символизировало связь между ними, но и означало принятие отцом ребенка. Малыш становился «его частью», продолжением рода, «наделялся долей».
Считалось, что старые вещи осуществляют передачу благ и ценностей от одного поколения другому. Поэтому детские пеленки и рубашки делали из старых вещей родителей, которые должны были придать сил младенцу, защитить его от сглаза.
Крестьянка Тамбовской губернии с ребенком
Из воспоминаний Августы Цаплиной, крестьянки из деревни Арефьино Архангельской области:
«Родится, и тут же ребенка специально заворачивали в мужскую рубаху, которая уже поношенная, чтоб отец лучше любил, маленького боготворил. Еще клали его в угол, под веник, и говорили:
Как веник на одном месте лежит
Да спокойно, не слышно его, не видно.
Так и младенец наш рожденный
Спит хорошо и здоровый растет,
Смирно спит и не ревет по ночам!
Все для здоровья ребенка делали, все для его спокою».
«Родится ребенок, так нарядют его в мужскую рубаху и под лавку. Сунут под лавку на секунду какую-то, чтобы отец его любил и жалел, и чтобы малешенький-груднешенький спокойный в люльке лежал, по ночам крепко спал. А чтобы у матери второй ребенок народился, так говорили, что надо сорвать листочки с березового веничка, которым, обмывая, похлыстывали этого ребенка, и эти листочки матери за пазуху накласть…» – вспоминала русская крестьянка Наталья Попова из села Долгощелье Архангельской области.