Наступил вечер, который Михновский провел очень удачно, соблазнив ранее незнакомую девушку и в первый же день романа. Кто-то, полный скептицизма, мог бы сказать, что новая знакомая героя явно из тех самых, которые… ну, эти, дамы с камелиями. И крупно ошибившись. Ксения к дамам с камелиями не принадлежала, просто неаккуратно приложилась к «Спотыкачу», и от вишневой настойки ее развезло, в результате и оказалась в постели с бравым сержантом госбезопасности. Правда, Ксения об этом не догадывалась, потому что при знакомстве Вениамин про себя сказал нечто завуалированное, и она это поняла, что кавалер работает кем-то вроде геологоразведчика, или что-то другое ищет глубоко под землей. Так что эвфемизм «Контора Глубокого Бурения» явно родился не в столицах и куда раньше, чем принято думать.

Пока же после эпизода глубокого бурения Вениамин спал и видел сон, в котором он сидел в каком-то клубе в полупустом зале и слушал девушку, певшую песни под гитару.

Герой песни явно потерял память и попал в сложное положение, ибо он побеждал, его победам радовались, но его не покидало чувство нереальности происходящего и того, что что-то ужасное грядет. А он не понимает, что именно будет из-за этой самой потери памяти. Но ощущение ужасного пока Вениамина (и героя песни, потому что временно они были единым целым) не пугало, ибо он не проснулся, обливаясь холодным потом и усмиряя колотящееся сердце, а подвинулся поближе к Ксении и уткнулся лицом ей в предплечье. Ксения тоже спала и не просыпалась.

А два остальных члена триумвирата оторвались от приятных переживаний, которые они делили с Вениамином наравне, и задали друг другу вопросы:

– Цо то бендзе?

– Варум ист это?

И оба ощутили ледяное дыхание ЗЛА, КОТОРОЕ ГРЯДЕТ.

Появись такое ощущение во времена их активной службы, они бы сразу же пошли в ближайший кабак, где немедленно надрались, и от этого действия их бы спасла только немедленная атака неприятеля. Сейчас же… Склонить его напиться можно, но он сейчас спит, и до утра еще много времени. И завтра он на службе. А там, как они поняли, в основном отрицательно относятся к выпившим при исполнении. Плохо. А в бутылке спотыкача уже почти нет. Так что если Вениамина пробудить и охмурить на немедленное допивание, то ЗЛО МИРА этим жалким количеством не опрокинешь.

Поэтому пока триумвиры сидели, как нищие слепцы на распутье страстей и думали, что делать, лишь иногда переговариваясь. Потом сон с пением в клубе вернулся к Вениамину, а от него дошел и до бодрствующих триумвиров.

Пение и игра на гитаре в таком стиле им были непривычны, поэтому ощущения остались вроде: «Что-то, доннерветтер, в этом пении есть. Очень необычное, но привлекающее». Это была первая реакция. А затем Иоганн Верт ощутил «запах Иуды». Если честно, то он это ощущение сформулировал очень антисемитски, поэтому выражение про Иуду правильнее. А потом пояснил, что ощутил плохое от безвестного пока для него сикофанта и Вениаминова начальника. Вообще-то оба они действительно были теми самыми, так и что Верт таки оказался прав, но это ему было вольно использовать римское выражение из древних времени.

Пан Леон герба Тромбы ощущал нечто подобное, но еще не готов был передать это ощущение ясными словами, оно еще было утренним туманом. Триумвиры залегли в какой-то аналог сна или забытья, где немножко застряли. Вениамин же пробудился без будильника и понял, что времени у него только впритык на забежать домой и переодеться в форму. А ведь надо еще с девушкой объясниться, что он не позорно бежит, а должен быть на службе. Кстати, Вениамин и от продолжения контактов с Ксенией не уклонялся, и готов был даже на немедленный следующий «процесс глубокого бурения», но бежать однозначно надо было. Тут небеса пошли ему навстречу, потому что растолкать девушку никак не удавалось. Она что-то бормотала и переворачивала подушку на голову. Оттого он спешно привел себя в порядок, проверил, ничего не забыл ли, нашел на этажерке карандаш и клочок бумаги и написал на нем пару слов и телефон. Пара слов звучала так: «Не смог разбудить, пора на службу, позвони днем, жду встречи. В.» После чего закрыл дверь в комнату, сделал вид, что в упор не видит взглядов других обитателей квартиры и неспешно вышел из нее. Припустил же только на улице: «Непристойно коммунисту бегать, как борзая!» Мочевой пузырь посылал сигналы хозяину, что готов не выдержать, поэтому пришлось не терпеть до своей квартиры, а завернуть за дровяные сараи и совершить мелкое хулиганство. Хорошо, что никто не видел.

Дома Вениамин спешно переоделся и взял нужное. Завтрак пока откладывался, придется зайти в буфет и жевать какую-то дрянь, запивая чаем. Слово «чай», конечно, к этой бурде относилось, как звание «рысак» к жилкомхозовской кляче. Впрочем, у буфетчика бывал и порядочный чай. Он подавался Боряину и двум начальникам отделений. Ну и нездешнему начальству, если оно посещало буфет, отчего-то забредя туда.

Вениамин еще на входе столкнулся с начальником отделения, который поручил ему допросить вчера арестованного Чарнецкого, на него есть только один сигнал, что он встречается с неким приехавшим из столицы типом, сильно похожим на шпиона. Начальник отделения добавил, что он уже распорядился доставить того из следственной тюрьмы, поэтому пусть Вениамин прощупает гостя, что это за образец (начальник выразился более простонародно). А он сейчас поедет в исполком и будет очень занят.

– Георгий Степанович, уточните данные про этого Черновецкого или как его? А то опять как с Савиным случится у Грибеля, когда три часа выдавливали признание, а оказалось, что это однофамилец!

– Не напоминай, меня за этот Боряин все попрекает! Подожди, вспомню. А, зовут его Константином, служит на вещевом складе за рекой не то сапожником, не то шорником, склонен к мочемордию. Арестовывал его Мармач, сказал, что вчера он был совсем под пробку полным, даже штаны намочил. Все, действуй!

И двинулся к выходу. Что-то у Вениамина все возникало и возникало ощущение, что в этом деле есть какой-то подвох. Как бы вчера Мармач не подобрал шибко пьяного сапожника, который сказал, что он такой-то и шпионит на Персию, а сегодня он протрезвеет и скажет, что да, он сапожник, только не со склада, а из инвалидной артели при рынке. Ни на кого он не шпионит, зовут его не Костей, а Опанасом, он не поляк, а полешук, и вообще ДАЙТЕ МНЕ ОПОХМЕЛИТЬСЯ!

Вениамин сказал дежурному, что будет в кабинете на втором этаже, пусть туда и ведут заказанного завотделением арестанта.

Того уже с утра затуркали, и он согласно кивал, только в глазах читалось то, что он со всем соглашается, но лишь автоматически, не осознавая того, что услышал и с чем согласился. Когда герой проходил мимо двери во двор здания, мимо него проскользнул человек среднего роста и в рыжей кепке. Вообще-то Вениамину надо было бы спросить, что он тут делает и кто он такой, но голова оперуполномоченного работала уже по сапожнику. Поэтому он только мельком скользнул по типу в кепке взглядом и пошел дальше. Возможно, он подсознательно решил, что в этом углу здания случайные люди не бывают и во двор здания тоже не выходят.

Возможно, это было и ошибкой, но не принципиальной. Тип в рыжей кепке действительно не был случайным прохожим, а секретным сотрудником под агентурным именем «Портвейн-117». Обычно он работал с начальником отделения Баштанкиным, у которого было тяжелое чувство юмора.

Вот он так окрестил своего подопечного, но самому сотруднику сказал, что его оперативный псевдоним не «Портвейн-117», а просто «117». Ну 117 и 117, хоть не какой-то там «Овод» или «Мцыри», как у другого тогдашнего начальника отделения Дурнякова.

Портвейн вышел во двор здания, а потом через неприметную калиточку с хитрым ключом к замку оказался на заднем дворе магазина потребкооперации. Двор представлял собой целый лабиринт разнообразных построек и куч старой тары, поэтому там было легко запутаться. На случай ненужных вопросов от шибко любопытных граждан, что он делал вблизи здания горотдела, был выучен ответ, что забежал туда, томимый избытком жидкости, а потом запутался в лабиринте построек и куч мусора. Пояснение было вполне жизненное, судя по следам от нужды граждан в углах. Сегодня бдительность встретившихся ему граждан притупилась, и он ушел, не заинтересовав никого. У всех были свои неотложные дела.

А Вениамин только начал подниматься по лестнице на второй этаж, как его голову пронзила боль и сосредоточилась в правом виске. Его аж затошнило от ощущений. Сержант госбезопасности вцепился в перила и пошел помедленнее, потому что ноги подкашивались.

Что это с ним, он не понимал, и понятно, отчего. Ведь роман «Мастер и Маргарита» с описанием страданий Понтия Пилата опубликуют еще не скоро, время болезней сосудов у сержанта госбезопасности еще не наступило, а расспрашивать старших родственников, как именно и что у них болит, было как-то не принято. Ходит еще Рахиль Ароновна и варит суп, несмотря на самочувствие, значит, все ничего, а, если уже не в силах и идет прилечь на софу, значит, ей плохо и не надо беспокоить, если она не попросит принести ей водички или что-то другое. Так было принято в семействе Вениамина и знакомых его.

Он еле доковылял до кабинета, открыл его и без сил опустился на стул, уткнув голову в холодное железо сейфа. Холод дверки немного помогал. Очень хотелось, чтобы конвой из тюрьмы заплутал и вел арестанта еще час, а может, и дольше. Это была напрасная надежда, потому как между обоими зданиями было всего четыре квартала. Вся надежда была на церемонии выпуска и впуска, где иногда все было о-очень долго, но Вениамин не в силах был это осознавать, поэтому погрузился в царство боли.

Причиной же его состояния был кипеж, поднятый обоими попаданцами-триумвирами. Они после приятных ощущений вечера и ночи расслабились и пребывали в нирване, а тут на них внезапно обрушился тот самый «запах Иуды».

И оба гостя впали в знакомое им состояние, когда расслабившийся воин, пребывая в нирване, внезапно бывает атакован и из состояния нирваны низвергается в состояние кошмара. Ну, как под теми же Пилявцами, когда польское войско в ночи отчего-то решило, что казаки и татары идут, наступил конец света, мы все умрем, если не сбежим! У Верта тоже был подобный опыт, крепко запомнившийся, хотя и в менее известном сражении, оттого он тоже запаниковал. Обоих воинов извиняет то, что они почти триста лет пребывали в расслабоне и малость утратили из-за того бдительность. Гости бесновались около четверти часа, затем военная косточка заставила подумать, а чего они так? Вокруг не враги, ничто не взрывается, ничто не горит, бежать никуда не надо, оттого стоит подумать, что там было беспокоящего и что реально нужно сделать, отложив «бабью реакцию» на потом. В те блаженные времена «бабьей реакцией», следуя Аристотелю, называли истерику, игнорируя накопившиеся сведения, что истерика случается и с мужчинами, несмотря на отсутствие у них матки.

Когда они успокоились и обсудили произошедшее, то поняли, что где-то рядом прошел тот самый Иуда, прямо угрожающий благополучию Вениамина. Они в тот момент пребывали в отключке и никого не видели. Вениамин же сейчас находился в некоем состоянии, которое пан Леонович герба Тромбы определил, как то, какое бывает, когда сильно ушибешься или поранишься, а потом боль схлынет аж до ощущения магометанского кейфа. Верт вспомнил, что и с ним такое было, когда в молодости ему в кирасу угодила пистолетная пуля, хоть и не пробившая ее, но выбившая из седла. Вот тогда и было – переход от адской тьмы к божественному утру, как он выразился.

В подобном состоянии Вениамин им совершенно не мог противиться. Поэтому удалось выяснить, что он видел некоего незнакомого ему типа в штатском, который бодро шастал по горотделу, не имея вида пришедшего по делу или арестованного. Из этого гости поняли, что запах исходил от скрытого сикофанта, который обычно рассказывает гадости про прочих подданных, но вот сейчас может и нагадить самому Вениамину, что-то нехорошее рассказав про него начальнику, который и так готов подчиненного продать за чечевичную похлебку. Возможно, даже за полпорции ее. Михновский ими был доведен до нужного решения: разузнать, что это за тип в рыжей кепке, а также придумать обоснование, для чего он это ищет. Гости подозревали, что сикофанты, хоть и служат государству, их опекунами воспринимаются как личное имущество.

А тут и подвели того самого сапожника.

Вениамин уже слегка отошел и начал мыслить здраво, что от него требуется.

Оттого уже не затуманенным от боли взором поглядел на приведенного. Вид был еще тот, как у описавшегося пуделя, то есть бледный вид и холодные ноги. Несмотря на то, что начальник сказал, что вчера при аресте он был уже мокрый, но и сейчас – не сухой. Видно, ночью не смог дойти до «Прасковьи».

Костюм помят, волосы всклокочены и даже не приглажены, усы растрепались, под глазами мешки, изо рта запах кислый и мерзкий, глаза налиты кровью. Ну, все понятно, гость вчера нырял в речку Водочницу и глубже поверхности открывал рот, чтобы понять, как дышат там рыбы. Так шутил известный Бромверт по поводу соседа, который пытался оправдываться, что вчера совсем не пил, будучи не лучше этого.

– Итак, подследственный, садитесь на табурет и будете отвечать на вопросы следствия.

Гость передернул лицом, но сел и даже мимо сиденья не промахнулся.

Ага, Мармач вчера анкету начал заполнять, но остановился где-то на середине. Возможно, по извинительной причине, ибо сапожник мог вчера и отключиться ближе к середине допроса. Начальник вчера постановление о начале следствия и об аресте подписал, но прокурорской санкции нет. Или еще нет. Личный обыск производился, обыск дома еще нет. Что изъято – пропуск на склад, кошелек и 6 рублей 60 копеек денег, перочинный ножик, галстук. Но с чего галстук? А, это же пошло после конфуза в областном центре, когда у свежеарестованного не изъяли кашне. Дежурный оказался болваном неотесанным, а коридорный надзиратель занялся уборкой и долго в одиночку не заглядывал. В это время арестант затянул кашне вокруг решетки и шеи, чем закончил свою жизнь досрочно. Влетело всем, и начальнику тюрьмы, и виноватым, и начальнику третьего отдела, который подписал бумаги на арест, но не передал, что самоповесившийся перед этим пребывал в тяжелом моральном состоянии, всех его друзей уже посадили, и вот теперь пришла очередь его.

– Сообщите вашу фамилию, имя, отчество.

Заодно проверим, не начудил ли Мармач при аресте.

– Чарнецкий, Стефан Арнольдович.

Да, его папаша с мамашей назвали почти как известного польского полководца. Явно и из националистов были. Начальник же отделения его Константином назвал. А, кстати, как ксендзы к просьбам родных относились: назвать их чадо Казимежем, а не Августом? Как в православной церкви – это известно, вел дела церковников, вел. Ладно. Есть и тут, у кого спросить, хоть костел в городе давно закрыт, лет восемь как.

Дальше: он 1900 года рождения, уроженец хутора Янов бывшей Виленской губернии, по национальности поляк, с низшим образованием, рабочий, беспартийный, женат, жену зовут Аграфена Михайловна, детей двое, они уже взрослые, живут отдельно, в Чернигове и селе Млынки того района, где он раньше работал.

И чего дочка подалась в это село, что она там в этой дыре забыла? Наверное, за мужем поехала, а он, допустим, в мелиоративной конторе, что рядом располагается, работал.

– Адрес?

Арестованный сообщил, что улица Радищева, 36, квартира 4.

Вот и первая загадка, которую он чуял нутром: Радищева – это заречная часть. И рядом со складом. А почему ордер на арест выписан на село Ущемиловка? От него до склада птичьего лета километра четыре и река?

– Арестованный, а вы помните, где вас вчера арестовывали?

Тот помнил, что в столовой на вокзале станции Заречной, где он после работы принимал «Английскую горькую» и закусывал сухариками. В тамошней столовой на радость пьющим, особенно любителям пива, остатки хлеба сушили, солью посыпали и в качестве закуски выдавали. Столовая была железнодорожной, наверное, у товарища Кагановича в наркомате было принято не продавать водку без закуски. Тогда получается, что от места работы всего три квартала, а от места жительства – в двух, но в другую сторону.

– А вы в Ущемиловке раньше не жили?

– Жил в пятнадцатом году, когда из Варшавы сюда переехали, но через год в другое место перебрались.

Надо выяснить, откуда взялась Ущемиловка: то ли РКМ напутала, то ли сам Филипп Васильевич, который Мармач.

Пошли по пунктам: до революции рабочий и после революции рабочий, образование низшее, родители его занимались хлебопашеством, имели 5 десятин земли, хату, лошадь и корову.

На данный момент он беспартийный, но с 1932 по 1935 год состоял в партии, исключен за пьянство. Работает на окружном вещевом складе сапожником.

Снова вопрос к Мармачу: это этот «шляхтич» ему наплел, не приходя в сознание, или он сам его потерял, ведь беспартийный – это совсем не то, что исключенный! А если он так пропустит, что арестант исключен за поддержку оппозиции и исключенным остался, ибо не раскаялся и печатно не оповестил, что порвал с ней отношения? Так и будет путать еще не созревшего с уже подгнившим!

Состоит на воинском учете как младший комсостав, в белых и подобных армиях не служил, репрессиям при Советской власти не подвергался, жена тоже работает на этом складе, но швеей.

Ладно, теперь пора брать арестанта за рога и попробовать его на излом.

Вениамин набрал в грудь воздуху. Чарнецкий, видимо, решил, что его сейчас будут бить, и аж сжался.

Но ему по организму не досталось.

С применением разных способов ускорения признания ситуация была следующей: только с позволения начальства и по очень серьезным делам, где требуется большая скорость признания. Насчет дел поменьше Боряин намекнул, чтобы не очень активничали. Этот вопрос снова обсуждается в верхах, и как решит начальство – неясно. Нарком Ежов и многие наркомы союзных республик за самое широкое использование для завершения операций, но все еще не решено окончательно.

Так что пока – стойка и сон, точнее, его лишение.

По полной программе пока обрабатывают организацию белоповстанцев, что свили гнездо в районе. Их уже 64 человека, и аресты идут дальше, но придется их отдавать в область, ибо в следственной тюрьме уже места нет, а есть материалы еще на стольких же. Так сказал Боряин и подкрепил сказанное сведениями о том, что среди арестованных уже два полковника, один петлюровской армии, один из деникинской, с десяток сотников, и они от старого никак не отойдут. Ну да, то были панами сотниками, а сейчас они кто? Обыкновенные колхозники!

Так что Чарнецкий вряд ли имеет статус важного типа. Хотя он как бы подозревается в шпионаже…

Но это еще надо раскрутить. Все резоны быстро пронеслись в мыслях Вениамина, но дальше он сам себе удивился. Из его рта выплеснулся поток слов, да еще не его голосом, рычащим и грозным, совершенно не его. И по-польски! А потом и (наверное) по-немецки!

При этом Вениамин не знал польского и весьма слабо немецкий.

Поток слов рычащим басом буквально раздавил сапожника.

Он, поминутно меняя русскую речь на польскую, почти что завопил:

– Готов покаяться в своих преступлениях перед властью!

– Кайтесь!

И поведал похмельный сапожник, что грехопадение его произошло так: в мае этого года Чарнецкий и инструктор сапожной мастерской склада Иванов зашли в столовую на вокзале станции Заречной, где Иванов встретил своих знакомых. Одного из них звали Руциньский, как звали второго – сапожник забыл. Руциньский сказал, что он поляк, уроженец Варшавы, работает техником на железной дороге. Чарнецкий – что он тоже поляк, работает сапожником на вещевом складе близ станции. Еще Руциньский заинтересовался домашним адресом Чарнецкого, который его сообщил. Далее участники встречи разошлись, и новая встреча с Руциньским состоялась в июне, когда они встретились возле клуба имени Козлова.

Они снова зашли в столовую, где Руциньский стал расспрашивать, какие у Чарнецкого отношения с начальством, с кем из них ему приходилось выпивать и где вообще проживает начальство. Стефан Арнольдович ответил, что взаимоотношения с начальством у него хорошие и начальство живет в общежитии. Кстати, он там же. Руциньский высказал желание побывать у Чарнецкого дома, тот ответил, что встречаться в общежитии неудобно.

Третья встреча с ним состоялась с неделю назад, и на ней змей-искуситель Руциньский сказал, что является польским агентом и предложил давать ему информацию, что хранится на складе из обозно-вещевого имущества.

Моральных препятствий у Стефана Арнольдовича не было, сложность заключалась лишь в том, что сведений о том, сколько чего хранится – у него тоже не было. Тогда Руциньский предложил связаться с начальником обозно-вещевого отдела, втянуть его в пьянку и узнать нужное. Для этой цели Руциньский решил организовать вечеринку, куда пригласить этого вот носителя секретов. Договорились, что организуют это на октябрьские праздники, туда же будет приглашен Руциньский. Возможно, удастся и раньше, но нужен железный повод для вечеринки. Он должен был уехать в Харьков, а после приезда они собирались встретиться и все обговорить. И тут арест.

Далее Стефану Арнольдовичу вручили ручку, и он стал писать признание, с трудом удерживая ее, а Вениамин – заполнять протокол допроса. Он был коротким, чуть больше двух страниц, и выводил на шестую часть статьи.

Стефан Арнольдович свое признание уложил в пять строчек.

– Ладно, подписывайтесь под всеми страницами протокола.

Чарнецкий сделал это и попросил немного для поправки здоровья, потому что ему совсем нехорошо. Этому можно было поверить. Хотя правильнее было шпиону и ничего не давать, пусть отходит самостоятельно. Но Вениамин решил проявить сострадание и пошел на первый этаж. Там у старшего инспектора милиции Красницкого имелся некий запас самогона, который использовался для обычных арестантов, когда их утром нельзя отпустить домой, а им еще сидеть и сидеть. Если же оставить похмельного в камере, то может у неопохмелившегося случиться белая горячка. Поэтому у каждого задержанного самогонщика немного продукта отливали и в отделе была такая «Скорая помощь». Польским шпионам пока не давали, но все когда-то случается впервые. Поэтому Вениамин выпросил полстакана самогона (это почти что три четверти в пересчете на водку) и принес Чарнецкому. Тот с благодарностью взял, но чуть не уронил. Да, так и выпросишь, а он прольет и впадет в белую горячку. От судьбы не уйдешь. Вениамин остановил незадачливого шпиона и взял из сейфа недлинную медную трубку.

Он ее как-то подобрал, но никак не придумал, для чего ее использовать, и вот – нашел. Сквозь эту трубочку Чарнецкий и высосал весь самогон из стакана. Трубку пришлось помогать ему удерживать, но дело сделано.

Стефана Арнольдовича, почувствовавшего себя вновь ожившим, отправили вниз, в накопительную комнату.

А Вениамин открыл окно и проветрил в кабинете. Больно густо пахло вчерашним перегаром, свежим самогоном и самим Чарнецким. А он сам пока постоит во дворе, подышит воздухом. Дело сделано, завтра можно отдать протокол начальнику отделения. Признание есть, данные на шпиона тоже, а там пусть начальство решает, ограничиться ли полученным признанием или раскрутить сапожника получше. Вдруг он еще что-то интересное про склад расскажет, кто из сотрудников про что болтает и не пропадает ли что-то из запасов.

Меж тем параллельно с этими двумя человеческими трагедиями протекала еще одна – Ксения и утро.

Она, как и герои двух других трагедий, тоже не понимала, отчего это случилось именно с ней, да еще и на второй день отпуска! Трещала голова, во рту словно кошки нагадили, кое-что еще болело, но самым страшным было моральное ощущение своего падения, а не боли в разных местах. Ксения всерьез ощущала себя той самой дамой с камелиями, и некому было пояснить, что она, думая так, не в глубины разврата погружается, а в глубины фигни, которые сама же и придумала. Ее, естественно, воспитывали по-старому, но даже в те самые времена молодости ее мамы, и тогда такое случалось, просто умные помалкивали про случившееся, а плохие тыкали кому-то в глаза этим. А ныне как раз было много и нецерковных браков, и нецерковных же разводов (мама и бабушка к тому и другому относились крайне неполиткорректно, просто выражения эти нельзя воспроизводить на бумаге), не так уж редким был и фактический брак, то есть совместная жизнь даже без посещения загса. То бишь то, что случилось вчера, вполне могло быть прологом к нецерковному браку или фактическому сожительству. Сама Ксения такие пары знала и не считала женскую часть их кем-то вроде «бессоромних дивчат».

Но что-то мешало подумать об этом. Возможно, спотыкач, возможно, отсутствие Вениамина, что позволяло думать, что он ее «поматросил и бросил». А Ксения еще заливалась слезами, но не вставала, отчего и не видела записку на столе. А вставать уже было пора. Но ведь выйдешь в коридор и увидишь укоряющие глаза, а то и услышишь то самое определение себя! Ксения снова не учитывала, что в квартире на этот момент, кроме нее, было всего трое жильцов, один из которых, слесарь из типографии Иван Евграфыч, отсыпался после ночной смены. Еще имелись глуховатая бабка Маврикиевна, которая все собиралась и никак не могла собраться на базар, да Назарчик Рычка, который в школу не пошел, а вернулся домой и рассматривал свою коллекцию марок, одновременно репетируя при этом выражение лица больного, ибо намеревался сказать маме, что совсем болен и не смог дойти до школы. Назарчик в тот день проявил чрезмерный оптимизм и не знал, что его учительница математики случайно встретилась с мамой и сообщила ей, что сын уже три урока ее прогулял, ссылаясь на то, что у него живот болит и мама ему разрешила остаться дома, пока живот не пройдет. Мама ко времени подъема Ксении уже дошла до нужной степени каления, но до квартиры была еще далеко. Даже если бы она оказалась ближе, то все равно ей было бы не до Ксении и того, как та выглядит, и что с ней случилось.

Вставать же надо было неотложно. Если для умывания в комнате был умывальник, то для этой ситуации ничего не было. Поэтому Ксения сгребла свое разрушенное «я» в пригоршню, накинула халатик и с величайшим предосторожностями выскользнула в коридор.

Там ее встретил только храп Евграфовича, которому дверь не была помехой, и пение Маврикиевны, которая повязывала перед зеркалом платок и исполняла из «Баядеры» арию кого-то там:

Кого именно она исполняла – Маврикиевна не знала и, как многие плохо слышащие люди, пела, словно перекрикивалась через реку вроде Днепра.

Ксения воспользовалась отсутствием зрителей и юркнула в третью дверь от нее. Ее начало немного попускать, раз пение про баядерку, то есть храмовую проститутку, не воспринялось ею как пролог к вящему падению в бездны отчаяния.

Ксения вернулась в комнату, счастливо разминувшись с Маврикиевной и сильно опередив мать Назарчика, и потому могла спокойно заняться приведением себя в порядок. Настроение ее понемногу улучшалось, и даже мощный баритон Маврикиевны: «Всегда быть в каске – судьба моя!» – не отвлек ее от дела. Маврикиевна была, как и многие любители пения, не слишком памятлива на слова, потому забытые части песни заменяла теми, что придумались ею сейчас. Через много лет прозвучат слова:

Лет эдак через сорок внук Маврикиевны мог бы спеть их, скажем, внучке Ксении. Разумеется, если бы они тоже жили по соседству. По ряду причин это было невозможно.

Но могли спеть другие люди:

Пусть даже не про ситуацию вроде Ксениной, а про менее интимную.

Записку она прочитала, что тоже придало ей оптимизма. Телефон был в соседней квартире, у инженера Бухбиндера, чтобы он мог следить, что творится на электростанции, не приезжая, пока в этом нет неотложной нужды. Инженер охотно шел навстречу соседям, которым срочно нужно было куда-то позвонить, требовалось лишь беспрекословно обрывать свой разговор, когда он собирается звонить на работу.

Когда Ксения решила, что ее облик вполне соответствует тому, что можно показывать народу, она отправилась к Бухбиндеру. Ей снова никто не встретился в коридоре, ибо Маврикиевна на Сенном рынке горестно внимала рассказу, что нужное ей уже распродали, ибо она проспала, Евграфыч все храпел и храпел, а из комнаты, где жило семейство Назарчика, долетали разные слова, адресованные бессовестному сыну. Бухбиндер был на работе, его младшая дочка пропустила Ксению к телефону в коридоре и, сказав: «Дверь захлопните сами!», побежала на кухню, так как подозревала, что яичница у нее начала пригорать.

Ксения набрала номер и услышала:

– Городской отдел НКВД, дежурный Нестеренко слушает!

Она решила, что что-то не так набрала, что случалось нередко, извинилась, что неправильно набрала номер, и застыла возле аппарата.

Постояв минуту, Ксения повторила попытку. Тут ей пришлось ждать, пока занятый телефон освободится, но Нестеренко снова ответил ей.

Она снова извинилась за неправильный набор номера и побрела к себе, не забыв закрыть дверь.

И снова: здравствуй, грусть, здравствуй, тоска! Грусть и тоска возникли не оттого, что она, подобно героине временно популярного некогда эстрадного образа «Анки» считала, что: «Ну на фига мне, граждане, такой аэроклуб, частично друг мой ситцевый, а в целом душегуб»[7].

Она просто решила, что Вениамин над ней посмеялся, дав вместо своего телефона номер горотдела НКВД. Бравый сержант госбезопасности, конечно, тоже показал себя «по уши деревянным», поскольку не подумал, что позвонившая дежурному Ксения должна была знать, к какому из многочисленных подразделений наркомата он принадлежит: службе геодезии или УГБ, и попросить выход на него? А она не знала, что он там вообще служит. Возможно, спотыкач вредно повлиял и на Вениамина, забывшего дописать добавочный номер, чтобы выйти с дежурного на нужного сотрудника.

В итоге он ждал, когда она позвонит (была такая поговорка «Позвони мне в… рельсу»), она же позвонить не могла, потому что знала, что он Вениамин, фамилию услышала, но не запомнила, где он трудится – имела лишь смутное представление… Не подавать же заявление дежурному о розыске некоего Вениамина, разбившего девичье сердце и подорвавшего веру ее в человечество и его мужскую часть. Конечно, это был бы номер, если бы Нестеренко принял заявление и передал в УГБ для расследования и заведения дела по статье 58-1 (то есть измена) или 58 часть 8 (террор и диверсии).

Но не все же отличаться чекистам из Причерноморья, и в Среднереченске можно весело и изобретательно провести время на работе. Как писал потом начальник Областного Управления НКВД о временах боевой молодости: «Как пример этого, мне вспоминается, как начальник Черноморского окруправления ОГПУ и командир погранотряда Болотов устроил с другими командирами грандиозную пьянку на берегу моря. Когда все опьянели, то по предложению Болотова вышли в море на катере и обстреляли курортный город Анапа из пушек и пулеметов. Потом они оправдывались, что якобы увидели банду, которую и обстреляли. Никто за такой вопиющий факт наказан не был. Да и какое наказание, если начальник краевого управления ОГПУ Евдокимов, разговаривая об этом, даже завидовал тому, как весело и изобретательно проводит свой отдых Болотов».

Пока же Ксения решила пойти выплакаться. Жилеткой для этой цели должна была послужить двоюродная тетка Амалия. По паспорту-то она числилась Анютой, но такое «простонародное» имя ей не нравилось, поэтому Анной числилась только в документах и для начальства. Всякий не начальник же, назвавший ее Анной, мог смело рассчитывать на то, что ему за это отомстят, пусть даже не сразу, но от этого не менее неприятно. Амалия была всего на четыре года старше Ксении, хотя замужем числилась уже дважды, да и еще дважды пребывала в фактическом браке, не оставившем следа в бумагах.

Ксения вполне обоснованно рассчитывала, что тетя сильно эмансипированнее своих сестер и отнесется к душевной боли племянницы с пониманием и без применения терминов «прости… господи» и «хвойда». Но нужно было убедиться, что ее не отправили в командировку. Пришлось снова потревожить квартиру Бухбиндера. Ксения осторожно высунулась в коридор – там было тихо. Мама Назарчика, совершив кару прогульщику сыну, побежала по делам, Евграфыч продолжил сон, но уже в другой позе, оттого и без храпа. Маврикиевна еще не вернулась. Назарчик же ощупывал пострадавшее место и горевал по тому, что сейчас не зима и печки не топят. В те далекие времена преобладало печное отопление, и у школьников была великолепная отговорка на то, почему им не выучен урок, забыта какая-то вещь, которую нужно принести в школу, никак не решается задача, или вообще совершён прогул. Отговорка называлась «Угар», то бишь отравление окисью углерода при неправильной топке печей. Реально такое происходило, можно было даже отравиться насмерть всей семьей. Поэтому учителя, может, и подозревали обман, но сильно давить не могли. Разоблачить же симулянта можно было, лишь позвонив маме и спросив, не было ли дома случая угара. И если мама утверждала, что сын или дочка вышли из дому в добром здравии, а по дороге в школу надышались окиси углерода на улице, то симулянт мог получить свое. Но по техническим причинам такие проверки широко устраивать было нельзя. Со временем доля печного отопления в городах сильно упала, и угоревшие школьники стали редкостью.

Да и слово «угар» стало обозначать чаще кое-что другое, не похожее на последствия слишком раннего закрывания вьюшки.

Тетя сказала, что придет с работы к пяти, так что пусть Ксения подгребает к ней к этому часу («подгребать» – это было именно ее выражение). Амалия не всегда могла революционизировать свой гардероб, но сделать это со своим лексиконом не упускала возможности.

Но до пяти было еще долго, так что Ксения отправилась в железнодорожную столовую, там частенько пекли вкусные пироги с маком или вареньем. Тетя поесть любила, но готовить – нет. А самой ставить тесто и печь – времени было маловато, поэтому пришлось воспользоваться выпечкой из столовой. Сегодня столовая порадовала пирогами с маком и творогом с изюмом. Ксения купила оба и решила, что несъеденное она оставит Амалии, пусть та порадуется, а ей хватит и сегодняшнего. Мама часто намекала, что если дочка будет налегать на сдобу, то будет с трудом в двери проходить. Поэтому хорошенького понемножку, она еще не замужем и не родила, чтобы не сильно обращать внимание на талию и другие мягенькие места. То, что она так подумала, могло свидетельствовать о том, что ее попускает, ибо, подумав, что еще не замужем, не заревела белугой. Хотя она этого и не поняла.

Потом Ксения в четвертый раз посмотрела «Праздник святого Иоргена» и в нем свое любимое место, как один жулик говорит другому: «Исцеляйся, скотина!» Отчего-то эти титры ей нравились больше всего остального. Затем зашла в библиотеку клуба и поболтала со знакомой библиотекаршей Таней. Та ей показала пару новых интересных книг, но сейчас брать их Ксения не стала, потому что ее ждет тетя. А вот завтра можно.

Время до визита в гости успешно убивалось, пока не наступил час «Ч».

Когда женщины за чаем прикончили оба пирога, настало время удивительной истории из жизни девушки в Среднереченске. Но Ксения, пока излагала произошедшее с ней, с удивлением обнаружила, что она хоть и не всегда могла подобрать слова, описывая то, что пережила, не хотела ни рыдать, ни плакать. Словно рассказывала о том, как очередной раз не сдала какой-то упорно не дающийся ей предмет в техникуме. И это как-то томило. Лучшего слова она снова не подобрала. Ксения добавила про то, что, рассказывая об этом сейчас, она не испытывает желания излить слезу, и это ей тоже непонятно (снова скажем так), и выжидающе поглядела на тетушку.

Второй муж тетушки Амалии был человеком романтическим, хоть и работал в уголовном розыске, и про свою жену говорил, что если бы ее переодеть и заменить косу (она ее тогда носила) на парик, ее можно было бы снимать в кино о сражениях парусного флота в роли адмирала… Тут он вовремя остановился, поскольку захотел сказать, что именно Нельсона, но вспомнил, что тот был одноруким и даже вроде бы и одноглазым, то есть глаз был на месте, но видел мало что, чем адмирал пользовался, приставляя к плохо видящему «зеркалу души» подзорную трубу, заявляя, что он не видит сигнала. Возможно, ликом и фигурой она и не походила на адмиралов, но автор уверен, что на мостике флагманского линкора она бы чувствовала себя уверенно и всех подчиненных заставила бы делать нужное ей дело. Автор также уверен в том, что хоть она и слабо разбиралась в тонкостях использования ветров для маневра, но нашла бы того, кто правильно подсказал ей, что надо скомандовать. Собственно, так и было довольно долго, когда флотом ставили командовать воина и дворянина, привыкшего повелевать. А для правильного использования ветров и течений ему придавался тип неблагородного происхождения, но знающий, как плыть в нужном направлении.

Амалия Ивановна подбоченилась и провозгласила, словно Нельсон на палубе «Виктори»:

– Выше нос, Ксения! Ничего с тобой необычного, неестественного и отвратительного не случилось! И ты сама это поняла, раз к вечеру первого дня после… – (Тут она употребила местное выражение, бытующее средь женского пола.) – ты уже перестала кукситься и вакаться!

Эти выражения пришли в ее лексикон из одного фактическогo брака с одним штабным командиром. Слово «кукситься» обозначало в его устах не то, что обычно, а аббревиатуру КУКС, то есть Курсы усовершенствования командного состава, а «вакаться» от другого термина: ВАК – Высшие академические курсы. Оба термина имели негативную окраску, потому как лица, закончившие ВАК длительностью до года, получали те же права, что и закончившие нормальное трехгодичное обучение в Академии. На курсы эти направлялись лица с заслугами, но совершенно без образования, чем им придавались дополнительные возможности. Надо ли говорить, что было немало завистников, считавших попавших на ВАК выскочками, продвигаемыми за разные непонятные со стороны действия и заслуги? Про то, что сожитель Амалии Ильиничны на ВАК не попал, пояснять нет нужды, ибо и так понятно.

Ксения же ощутила созвучие слов тетки с ее личными ощущениями. Та продолжила:

– Потому можешь даже радоваться, что в следующий раз будет не больно! Что же касается твоего кавалера… Может, ты к нему малость придираешься? Подумай – ты тогда спала. Если ему хотелось улететь на крыльях ветра, то зачем писать тебе какой-то телефон? Встал, надел штаны и вышел, растворившись в воздухе! Может, он тебе дал телефон места, где работает, а ты вместо того, чтобы спросить, где мой Вася (или как там его), сконфузилась и извинилась?

– Вениамином его зовут, а фамилию он назвал, но я ее забыла.

Амалия только хмыкнула.

– Так скажи, не может ли он служить на «подворье»?

Горотдел НКВД располагался на территории, занятой до революции подворьем Ново-Афонского монастыря, отчего его иногда так называли.

– Не знаю. Он что-то говорил про то, что ищет что-то глубоко спрятанное, но я подумала, что он ищет разные руды под землей или соль…

– Ладно, есть у меня там знакомые, попробуем разыскать этого Веню. Теперь опиши мне подробно, как он выглядит, как разговаривает, какие слова употребляет, когда ругается, курит ли… Как он целуется и прочее – можешь не рассказывать, вдруг мои агенты позавидуют и захотят проверить, так ли это.

Ксения не выдержала и улыбнулась.