На райских пажитях де Верт и пан Леон пребывали, исходя из земных представлений о времени, довольно долго, больше года, правда, им там, высоко и далеко отсюда, показалось, что прошло совсем недолго, но они вспомнили о своем бывшем квартирохозяине и возжелали его как-то отблагодарить, ибо сжились с ним, его происхождение уже не раздражало, да и они сами, подымаясь в горние чертоги, много прежних и неправильных качеств утратили.

Поэтому две души бывших кавалеристов обратились к дежурному архангелу с просьбой сказать, как им пообщаться со святой Екатериной, ибо они хотят ее помощи для одного из оставленных на земле человеков, а не для себя и не своего родственника. Они почему-то сочли это важным и не ошиблись. Поскольку Екатерина была популярна, в отличие от Инны, Риммы и Пинны, потому очередь моления Иоганна и Леона (в раю их титулы уже значили немного, лишь только, чтобы не путать многих пребывающих там Иоганнов и Леонов меж собой) до святой дошла не сразу. Но, когда Екатерина Александрийская бралась за дело, то остановить ее был бессилен весь адский синклит. Святая определила, о ком идет речь, узнала, что он еще жив, но жить ему оставалось не так чтобы и долго, потому что дело Михновского оказалось на выездной сессии Военной Коллегии Верховного суда, которая прибыла в область для вынесения приговоров. Ее тут заждались, и многие ждали ее по полгода после окончания следственных дел.

Но проблема была в том, что военнослужащих должен был судить либо военный трибунал, либо Военная коллегия, причем последняя именно тех из них, у кого была статья 58-1Б. Поэтому если кто-то из военных проходил по 58-1Б, 7, 8, 11 (то бишь измена Родине со стороны военнослужащего, вредительство, террор, совершенные в группе – достаточно типовой букет частей для обвиненных в военно-троцкистском или правотроцкистском заговорах), то им занималась Военная коллегия. Если же 58-7, 11 – то трибунал.

И в этом была принципиальная разница. К примеру, в обоих случаях вынесен приговор: смертная казнь. Лицо, осужденное за 1Б, не доживало до следующего утра. Без 1Б – подавало апелляцию. Возможно, наказание и осталось все тем же и не было смягчено, но приговоренный жил, пока бумаги ходили туда-сюда.

Особенно интересно случилось в городе Полтаве: некий капитан Свиридов, осужденный по частям 10 и 13 статьи и чья апелляция была отвергнута, был расстрелян через несколько месяцев. Любопытно, что меж тем председатель военного трибунала корпуса, приговорившего его к расстрелу, сам был осужден как враг народа, но на месяц раньше, и умер в тот же день.

Святая Екатерина явилась в сны председательствующего диввоенюриста Орлова и для верности еще его помощника бригвоенюриста Галенкова. Военюриста 1-го ранга Климина второй день терзала бессонница, поэтому он уберегся от прихода немолодой дамы в его сон. Далее двум первым был показан мастер-класс по римскому праву, и она очередной раз посрамила риторов и философов в их лице, а потом предсказала им, что Орлов проживет еще двадцать лет, а Галенков умрет в девяносто, если они не осудят юношу по имени Вениамин на завтрашнем заседании. Если они не послушаются, то увидят не ее, а сначала Ульриха, а потом кого-то из комендантского управления НКВД, если у них на затылке вырастут глаза.

О том, кто займется ими из адских сил, ей говорить невместно.

Орлов давно был в контрах с Ульрихом, заместителем которого он являлся, и по мере возможности гадил своему начальнику. Когда по-крупному, критикуя идею Ульриха создать вместо Военной коллегии Верховного суда отдельный военный суд, когда по мелочи, «забывая» присовокупить к лишению свободы поражение в правах, что безмерно раздражало его шефа. Поэтому он даже был не против, особенно в видах сделать что-то назло Ульриху. Поскольку речь шла не о крупной фигуре из высшего командного и политического состава, то и вообще все не настолько ужасно, если в деле нет ничего о попытке теракта по отношению к кому-то из первых лиц страны. Галенков отчего-то тоже не противился, наверное, потому, что Вениамин родился в Одессе, как и он сам. Серьезной проблемой было то, как понять гостью из вышних сфер. Орлов закончил гимназию и университет, но греческий язык не изучал, а латынь у святой Екатерины была весьма специфическая, отличающаяся от той, что ему преподавали. Товарищ Галенков закончил только приходскую школу и разные курсы, на которых иностранные языки не преподавались. Как житель Одессы, он был знаком со множеством причерноморских греков, а также с однозначно греческими греками, что приплывали в его родной город. Правда, их диалекты тоже были похожи на исходящий из уст Екатерины Александрийской… м-м… очень отдаленно.

Поэтому они оба поняли, что от них ждут милости к некоему молодому еврею невысокого звания, а вот как его зовут, гостья не уточнила еще раз. Дамы вообще бывают забывчивыми, а дамы столь почтенного возраста – еще более.

Поскольку посещенные гостьею о своей задаче, как уже говорилось, имели отдаленное представление, то работали, как могли.

Лерман, Марк Львович. Национальность – еврей. Родился в 1904 году; место рождения – город Житомир. Арестован 23 февраля этого года. Обвиняется… ну обычный набор частей для правотроцкистского заговора.

Еврей? Да. 34 года – можно счесть, что молодой. Звание – лейтенант государственной безопасности, то есть одна шпала. Отчего-то кажется, что это не тот, но, чтобы не попасть впросак, дело отправить на доследование.

Лазуренко Ананий Игнатьевич, 1897 года рождения, национальность – украинец, арестован 22 февраля этого года. Старший лейтенант госбезопасности.

Статьи 58-1Б, 8,11. В организацию вовлечен Назаровым в 1937 году, виновным себя признал. И сейчас признает и просит в последнем слове его пощадить. Это явно не лицо из сна. Поэтому все трое членов суда подписывают приговор, а секретарь Кудрявцев оформляет.

Суд выходит в зал заседаний и объявляет решение.

Дальше Коллегия сделала маленький перерыв и выпила по стакану чая. Кудрявцев раздобыл китайского черного (откуда – молчал), и напиток был более терпким, чем тот, что упаковывала Московская чаеразвесочная фабрика имени Ленина, но бодрил лучше. А стопка дел еще большая.

Надо продолжать.

Михновский Вениамин Моисеевич, 1906 года рождения, уроженец города Одессы, сержант госбезопасности, оперуполномоченный городского отдела НКВД. Обвиняется… 1Б, 8, 11. Возможно, что это он.

Так, восьмая часть не конкретная, против кого-то, а как свойственная всем заговорщикам. Уже лучше. Арестован – уу… еще в прошлом году. И сначала была еще седьмая часть, и шестая, но в обвинительное заключение они не вошли. И получается, что следствие дало промашку и не одну.

Кудрявцев спросил, есть ли у молодого человека отводы составу суда? Их нет. Разъяснены ли ему права и ознакомлен ли он с обвинительным заключением? Да, разъяснены, да, ознакомлен. И отвечает с улыбкой. Улыбка у него какая-то кривоватая, но голос явно без сдерживаемого смеха. То есть ему не смешно, а, наверное, с лицом что-то не так.

Признает ли он себя виновным?

– Нет, не признаю. Ни в какой заговорщической организации я не состоял и не состою. Макарова я видел раз в год, на совещаниях, и он меня ни в какую организацию не вербовал. И ни на кого не шпионил, и террором не занимался. Террористов – арестовывал, но сам террористом не был.

Кудрявцев объявил, что суд удаляется на совещание.

Товарищ Орлов еще на предварительном заседании видел, что подследственный и в протоколах допросов все отрицал, и на очной ставке, и под обвинительным заключением начертал, что не признает себя виновным. То есть признания его нет. Раз нет, то нужны три показания свидетелей, что он это делал, согласно все тому же римскому праву. Они есть. Макаров, Бергенсон и… а вот, Лубанас. Лубанас – это кто? Старший лейтенант из дивизии, причем из полка, что стоит в областном центре. Ему об этом говорил какой-то другой заговорщик, что-де в НКВД тоже есть свои люди, они в случае нужды спасут. Но лично Михновского он не видел, просто знает. Слабовато. Макаров приговорен к расстрелу вчера, поэтому провести судебное следствие нельзя. Бергенсон давал показания о заговоре, и очная ставка с ним была в марте. Много времени прошло, много, вряд ли он жив. Но пусть Кудрявцев пока уточнит. Военюрист 1-го ранга получил указание и пошел выяснять.

– Что думают уважаемые члены суда?

– А что тут думать? Следствие проведено безобразно, за год пять протоколов допросов и две очные ставки, на всех он отрицает свою вину. Следователи явно мышей не ловят и продлевать срок следствия дважды забывали, а только потом спохватывались. Про срок в два месяца я уже не говорю. Данных про конкретные вражеские действия, как у Лазуренко про необоснованные прекращения дел – снова нет. Кое-кто даром ест паек – следователи – свой, а Михновский – арестантский. Он, согласно прежним характеристикам, как раз дела доводил до нужного вида.

– Присоединяюсь к мнению о качестве следствия. По троцкизму – нет ничего нового, есть только старое, когда он раскаялся в уклоне и больше идеологически неправильных высказываний не допускал.

Это вступил в обсуждение Климин. У него явно болела голова, и говорил он с видимым усилием. Значит, тоже считает, что дело негодное.

– Итак, товарищи, подождем вестей по этому вот Бергенсону.

Кудрявцев пришел минут через пятнадцать и сообщил, что в апреле Бергенсон был на Военной Коллегии, у Камерона. Части 1Б, 7, 8, 11. Продолжать было излишним.

– Тогда я, как председательствующий, присоединяюсь к мнению членов суда, что следствием не добыто данных о вражеской работе Михновского, дело оформлено безобразно, с многочисленными нарушениями (товарищ Кудрявцев, опишете их), провести же судебное следствие по объективным причинам затруднительно. Поэтому Военная Коллегия считает необходимым отправить дело на доследование, обратив внимание Областного Управления НКВД на качество работы следственного аппарата в этом деле. Готово? Пойдемте оглашать.

Услышав, что дело отправлено на доследование, Вениамин не выдержал и упал в обморок. Год отсидки не прибавил ему сил, да и он был готов сейчас услышать расстрельный приговор. Другого не ожидал.

В областной тюрьме он просидел еще почти месяц, его два раза вызывал на допрос юный сержант госбезопасности, аккуратно записывавший свои вопросы и его ответы, что Вениамин отрицает свое участие в правотроцкистском заговоре, ранее у него были неправильные толкования отдельных положений политики, но ему на них указали, при том сочли возможным оставить его в рядах партии, и он более таких ошибок не допускал. Старшего лейтенанта Лубанаса он не знает вообще, видел только его фамилию в обвинительном заключении. Бергенсона он встречал только на допросах и очной ставке, поэтому затрудняется сказать, почему незнакомый ему человек рассказывает, что приезжал к нему в Среднереченск и спрашивал про то, кого он, Михновский, завербовал в организацию, членом которой он не был и о существовании которой в области тоже не знает. Старший лейтенант госбезопасности Макаров ему известен, но только по службе. Даже лично они не разговаривали, и никуда Макаров его не вербовал. А очная ставка с ним вообще не проводилась, потому что перед нею Макарову стало плохо, и его даже из камеры в кабинет не привели, о чем он сделал запись внизу и подписал.

Почему в деле есть протокол очной ставки с записью, что Макаров его видел, опознал и что-то сказал в этот день? Ну, это надо спрашивать Титова, который очную ставку проводил. И добавил, что лучше спросить, когда Титов без дубинки, но эта часть ответа в протокол не попала[19].

* * *

Далее где-то в кабинетах начальства состоялся разговор между начальником управления и его замом:

– Ну и что мы будем с этим делать?

Далее было выражение, обычно называемое непарламентским либо непечатным.

– Может, отправим на ОСО?

– Благодарю покорно (это эвфемизм сказанного начальником), мне уже в Москве говорили про то, что ОСО не должно заниматься работой вместо твоих следователей. Сам Шапиро сказал и предложил присылать ему не дела, а жен следователей, может, им помощь нужна не только в кабинетах, но и в постелях. Он вообще готов на такой подвиг, только пусть выстроятся в очередь, чтобы не было давки и хая. И мерзко захихикал.

– Да, и на ОСО увидят, что Военная коллегия про нас написала. Точно завернут, наркому скажут, и тогда точно неполное служебное соответствие припаяют…

– Тогда будет так. В Пятом отделе есть толковый зам, как его, Щербинин, пусть он дело возьмет, подумает, и мы его прекратим. С областным прокурором я сам переговорю на завтрашней тройке. Но Щербинин должен так организовать, чтобы, когда все будет готово, этот Вениамин получил одновременно постановление о своем освобождении из-под стражи, бумаги об увольнении по статье 38, пункт «В»[20], свои бебехи и, если финчасть не протабанит, даже выходное пособие. Пусть в один день его духу тут не будет. Так что это передай Беленецкому, пусть все в кадрах оформит. А эти вот – (тут было снова непарламентское выражение) – Титов, Фишман и Устенко. От них избавляться надо, как от неспособных, особенно от двух последних. Так что, если будет отношение о переводе в другую область или республику – вот кандидаты номер один, два и три! Если перевод будет в Якутию – вообще замечательно!

* * *

Слова насчет неспособных кандидатов как-то повлияли на небесную канцелярию, отчего Титов был «арестован 15.10.1939. 15.02.1940 дело прекращено, освобожден. Повторно арестован 08.10.1940. Военным трибуналом войск НКВД Харьковского округа 06.04.1941 дело направлено на доследование. Военным трибуналом войск НКВД Киевского особого военного округа 14.05.1941 приговорен к 6 годам лишения свободы».

Фишман, хотя и не попал в узилище, но до капитана дорос только в 1944 году.

Устенко, как и собирались, отправили в Винницу («гони зайца дальше!»). В апреле 1944 года он пропал без вести на фронте, но уже в звании младшего лейтенанта, как-то и почему-то опустившись на два звания ниже, чем было во времена этого разговора. Насколько тут причастна Екатерина Александрийская – автор не знает, но при удобном случае поинтересуется.

* * *

– Здравствуй, Ксения!

Она повернулась на знакомый голос. Перед ней стоял тот самый, некогда пропавший Вениамин и виновато улыбался, только в глаза сразу же бросилось то, что улыбка у Вени была какая-то кривая, словно правая половина лица улыбалась, а левая тормозила и поздно включалась. Лицо бледное, цветом напоминало ранние ростки лука. Ну и одет был не совсем по погоде и непривычно. Конец октября выдался холодным и ветреным, хотя народ ожидал бабьего лета, но оно все не наступало, несмотря на предсказания народных же самодеятельных «синоптиков». А Вениамин почему-то был одет в черную железнодорожную шинель, да и ту видавшую виды, и без головного убора, от чего поеживался. И вещей-всего-навсего какой-то узелок в руках.

– Здравствуй, – ответила Ксения, и ей самой не понравилось, как это прозвучало. Казенно и обезличенно, вот как, словно Вениамин для нее ничего не значил. А правда, что он сейчас значит для нее, с учетом замужества и ожидаемого ребенка? И слова сразу не находятся, чтобы сказать, а чтобы понять-все еще сложнее.

– Давно не виделись.

Чувствовалось, что слова тяжело ему даются, он буквально по одному их подбирает.

– Да, Веня, давно.

И ей слова тоже не легко дались.

– Как у тебя, Веня, дела?

– Теперь почти что хорошо. Уже день на свободе. Из органов вытурили, но с выходным пособием. С жильем пока что непонятно, надо идти и спрашивать насчет той комнаты. И в партии попробовать восстановиться.

– Так это ты в тюрьме сидел больше года?

– Да, Ксения. Когда… ну, в общем, я начал тебя разыскивать, но мне сказали, что ты в село поехала, насчет свадьбы договариваться, а потом куда-то пропала, вроде бы в больнице, но неведомо где. А потом меня бы никто не отпустил.

– А за что тебя арестовали?

– Ксения, я кучу бумаг подписал, где обязуюсь ничего лишнего не рассказывать. Могу только добавить, что оправдан полностью. Прости, что не смог тебя разыскать сразу же, хотя и пытался. Но, может быть, это и к лучшему. Для тебя, ведь ты уже замужем, и ребенок у тебя будет, и не потребуется стоять с передачей на Пушкина и спрашивать, я еще тут или уже далеко. Еще раз прости.

Горло Ксении скрутил спазм, и она с трудом сумела спросить, хотя совершенно не то, что хотела:

– А чем ты сейчас будешь заниматься?

– Буду искать работу. Меня ведь учили на печатника, и работал я им. Еще я Бромверту помогал, а он краснодеревщик, оттого, может, возьмут меня в мастерскую по ремонту мебели, какая-то в конце улицы Челюскинцев вроде была. Или завербуюсь куда-то на строительство завода. Будь здорова, Ксения, счастья тебе, мужу и будущей дочке.

– Почему ты думаешь, что дочка родится?

– Одна колдунья сказала, что тебя знает. Но если она ошибется, и на радость твоему мужу родится сын, разве я против?

– Да, да. Будь счастлив, Веня!

– Попробую.

Вениамин виновато улыбнулся, повернулся и пошел через вокзальную площадь. Ксения сквозь слезы смотрела ему вслед, замечая, как он немного приволакивает левую ногу, как ежится от ветра с реки, как перебрасывает свой узелок из руки в руку.

Кто-то коснулся ее левого плеча. Это Таня Недомеркина, бывшая Моховатая, вернулась из кассы, куда ходила за билетами, собираясь вечером с мужем отбыть в областной центр. Судя по довольному виду, билеты она купила.

– Ксюша, а чего у тебя глаза на мокром месте?

– Ты знаешь, встретила человека из той жизни, которая могла бы быть, но теперь не будет…

– А ну-ка, ну-ка, поподробнее, чего это там с тобой не случилось, отчего ты тут слезами заливаешься!

– Помнишь, когда мы к вам приехали семьи мирить, чтобы ты за Ефима вышла? Ну вот перед этим встретила я одного парня…

Они пошли в сторону дома Ксении, разговаривая на ходу.

* * *

Так вот и закончилась история Вениамина и Ксении, и в этом романе все осталось не дальше заглавия. У них существовал еще один шанс встретиться и, возможно, продвинуться дальше и дальше, но шанс этот выпал в сентябре сорок третьего, когда дивизия, в которой служил Вениамин, освобождала Среднереченск. И у замкомбата капитана Михновского не было времени на то, чтобы заняться поиском Ксении в городе и окрестных селах и деревнях. И она не знала, что он где-то рядом.