Льётся октябрь бледным вином из кубка,

Тычется по оврагам слепой туман,

Ветки рябин косточек птичьих хрупче —

Близок Самайн.

В стылой дали будто скулит кто-то,

Тонкий ледок манит – шагни, сломай,

Сонмы огней мечутся над болотом —

Близок Самайн.

Пёс во дворе прячется под корытом,

Полной луны алым горит кайма,

Запертые двери теперь открыты —

Близок Самайн.

БУРЬЯН

Его высевали на выжженных пустырях.

Он рос, побираясь корнями по голышам.

Ветра завывали, по-чёрному истеря.

Он жался к камням, металлически дребезжа.

Его пожирали, топтали, срывали, жгли.

Он плёлся ковром и цеплялся шипом за шип.

Пока мы горшки лепили из мокрых глин,

Он глины сухие петлями плетей крошил.

Он так жаждет жить, как не снилось тебе и мне,

И страха не знает, поскольку он сам есть страх.

Давно перерос колыбель из пустых камней

И рвётся в наш мир, где дожди и земля щедра.

…Мне чудится сон: я спускаюсь в притихший сад,

Там яблони сохнут в коконе жёстких лоз.

Тянусь рукою: лимонник, вьюнок, мускат?

А чёрный шип пробивает ладонь насквозь.

* * *

Словно понимая вдруг, ты идёшь быстрей.

Немигающим взглядом уличных фонарей

я слежу за тобой. Оседает белёсый пар

в переломанном свете автомобильных фар.

Я боюсь – ты уйдёшь купить какую-то ерунду,

будто в воду, рухнешь в раннюю зимнюю темноту

и всплывёшь только по весне в новостях, кретин,

когда реки взбухнут мутными зеркалами льдин.

Вот ты пялишься вверх со дна, рожа – в лоскуты,

я смотрю с моста: только бы не ты, только бы не ты…

Я боюсь незакрытых окон и чердаков,

поездов – без глаз, без сердца и тормозов,

и того, что с шестого верхи решёток острей копья…

И что ты это видишь ясно, как вижу я.

Я себе проедаю пульсом дыру в груди,

а оттуда сочится только: не уходи.

Ты как я, но на триста лет моложе, на сто – дурней,

узнаю это варево кислых мыслей и злых идей.

Я кричу: «Оставайся здесь!» – изо всех зеркал.

Потому что мне никто это не сказал.

* * *

Когда натянутое – лопается,

И вверх по стенам течёт вода,

Я снова падаю – как в пропасть —

В твоё циничное «никогда».

Плюётся радио белым шумом.

Ты весь как вылитый из свинца.

Глухой стеной опустевших рюмок

Зачем тебе меня отрицать?

Скажи: тебе это просто снится.

Нажми на «сбросить» и обнули.

Как будто жёлудь или грибница,

Я вырастаю из-под земли.

Несчастье может случиться с каждым —

Вот ночь, вот лестница, нет перил…

Но я желаю узнать однажды,

Как ты бы мне это объяснил.

Ночами в окна скребутся ивы,

Всего лишь ивы – зачем бледнеть?

Ты думал, мёртвые молчаливы,

Но я хочу позвонить тебе.

НОЯБРЁВОЕ

Вот и я. Не в себе, не дышу, и душа еле в теле, но

Здесь по правилам можно выть, а вот горевать не велено.

Небо серостью перемазано, на просвет – синева, там,

Где в пробое сквозном, глазном, ветры крутятся бесновато.

И от холода веки смежило: баю-бай,

Засыпай, моя радость алая, забывай.

И меня бесприютностью, словно вечным дождём, накроет —

Обезумев, швырну прохожему самое дорогое.

Он мерзавец, бродяга, фокусник и хохочет хрипло:

Ты дарила бы, дура, золото, не халтуру-липу.

И по улице вниз покатится налегке,

Моё сердце бездумно комкая в кулаке.

На нетленное звали – врали, поили сиюминутным,

Как мышей на сырные крошки, заманивали уютом.

А пришла – и, как будто нищенка, на пороге ною.

Что мне – в щели лезть или сквозняком прорываться с боем?

…бессердечная, прорастаю из небылья.

Вот и я. Принимай, люби меня. Вот и я.

ОТКРОЙ!

Открой мне, мой принц.

Это я для тебя соломенный стог

Спряла в золотой шёлк.

Мои руки исколоты до того,

Что ладонь стала клешнёй.

Открой мне, мой принц.

Это я превратила сундук листвы

В полновесное серебро.

Но устали глаза лунный свет ловить,

И теперь я слепа, как крот.

Открой мне, мой принц.

Когда мой отец распознал подлог,

Над тобою сгустилась мгла.

Это я, презрев свой дочерний долг,

Ему голову с плеч снесла.

И пока не очнулся от смерти он,

Как бывало уже не раз,

Мы бежали от гнева его вдвоём,

До того, как закат погас…

Открой мне, мой принц!

Ты меня в столице назвал чужой

И казнил к исходу того же дня.

Я теперь пришла за своей ценой.

Так впусти меня.

* * *

Там, где водились варги и упыри,

Там, где скитались призраки до зари,

Где над болотом ночью звучал хорал —

Пряничный домик в самой глуши стоял,

Тропы к нему позаросли быльём.

Жили в том доме с сёстрами мы втроём:

Старшей сестрёнке больше семи не дать,

Младшей сестрёнке с виду всего лишь пять.

В час, когда мгла ложилась промеж могил,

Очень Серьёзный Дядя к нам приходил,

Страшными взрослыми горестями пугал:

«Кончится детство – будет сплошной аврал,

Каменной лапой схватит за горло жизнь,

Выдавит сны, надежды и миражи,

Чтобы опустошённую эту плоть

В каменной ступке позже перемолоть».

Если туман сгущался, как молоко,

Взрослая Тётя плакала под окном:

«Вам от тоски не спрятаться и в глуши —

Жизненный смысл вынь ей и покажи.

Рано она поднимется поутру,

Выгрызет вам клыками в груди дыру,

Смысл же не отыщется – через год

Злая тоска вас целиком сожрёт».

Младшей сестричке, кажется, всё равно —

В пальцах её мелькает веретено.

Старшая села с зеркалом у печи —

Зубы свои железные наточить.

Стылой воды с речки я принесу —

Выйдет из дяди Очень Серьёзный Суп.

К тёте добавлю сахара и муки —

И напеку Взрослые Пирожки.

Эй, налетайте, варги и упыри!

В Пряничном доме жаркий очаг горит,

От угощенья ломится щедрый стол —

Год пролетел, снова Самайн пришёл.

САМЫЙ ЗЛОЙ ВОЛШЕБНИК

Он очкаст и бородат,

У него стеклянный взгляд,

Словно пять минут назад

Он восстал с постели.

Три ужасных колдовства

Знает он: «Садитесь, два»,

«Семь утра, а ты сова»,

«Вечный понедельник».

Серый волк сожрал овец?

На работе мрак и здец?

Ситх сопящий – твой отец?

Неспроста всё это!

На душе скребёт манул?

Друг идею умыкнул?

Где-то рядом прошмыгнул

Он по всем приметам.

Он авада, он цейтнот,

Он в любую дверь войдёт —

Боком, задом наперёд,

Просочится в щели.

Этой ночью, на Самайн,

У него горит дедлайн,

И спешит к тебе на чай

Самый Злой Волшебник.

СЕМЕЙНЫЕ ЦЕННОСТИ

У меня большое и любящее семейство,

Хотя мы друг другу фактически неродные:

Нас кровь объединяет и образ действий —

И то, что мы немножечко неживые.

Дедушка Фредди любит подвижные игры

И знает целую тысячу сказок на ночь.

За свитер в полосках мы его дразним тигром,

А днём он бессилен, как жук, опрокинутый навзничь.

Вот дядюшка Декстер. Он честен и добр без меры,

Но строг вместе с тем – и отчаянно чистоплотен.

Нам бабушка Борджиа ставит его примером

За трепетное отношенье к своей работе.

Тётушка Аннабель, как считают, куколка,

Ей свадебное платье идёт до ужаса.

Она, как и все мы, не любит толпу и сутолоку,

А в людях ценит уменье кричать и мужество.

Кузен троюродный… мягко заметим, клоун —

Слегка повёрнут на красных шарах воздушных.

Вчера налакался яду и плакал сонно,

Что им пугают тинейджеров непослушных.

Сестрёнка Садако – любимица и красавица,

В кино прославившись, стала теперь затворницей.

Она от поклонников в тёмном колодце прячется,

Но иногда не против и познакомиться.

Главой семьи мы, конечно, считаем Влада —

Его репутация, замок, доход стабильный…

Он выглядит старомодно в своих нарядах

И до сих пор не пользуется мобильным.

Семья-то большая, но вместе все собираемся

Мы только по праздникам, ради проказ и каверз.

Место для вечеринки всегда меняется.

…Кстати, а не напомните мне свой адрес?

ДЖОКЕР

Опять тебя клонит в сон…

Послушай, Лиз,

Здесь, в метро, между вагонами,

Где отраженьями сонными

Мы друг к другу висками, лбами

Стыло-бледными, как у ламий,

Прижимаемся, мысли сплавив —

Обитает вне всяких правил

Беспощадный Стеклянный Джокер.

Тебе уже страшно, Лиз?

Он капризный, алчный, жестокий,

Он по локоть в чужих кошмарах.

И, обманывая сонары

Заблудившихся в Лимбе, спящих

Он делает мёртвыми чаще,

Чем ты запекаешь в пирог джем…

Куда ты глядишь, Лиз?

Не знаю, зачем он живёт, чем,

Но видел тень от его ресниц

И чуял запах большой резни:

От смерти не ускользнёт никто —

Нищий, сновидец ты или кот,

Джокер возьмёт тебя в оборот.

Не засыпай в метро!

Ты слушаешь, Лиз… Лиз?