Неделя для Бена прошла в каком-то аду. Впрочем, почему в каком-то?
В его личном, полыхающем зеленым ведьмовским пламенем.
Новый Орлеан, из которого когда-то удалось сбежать, обернулся кошмаром. Он не высыпался, потому что стоило закрыть глаза – ему опять снилась Келли. Мелкая ведьма будто насмехалась над ним, являясь даже в самом обычном, никак не связанном с ней сне. Мельтешила среди множества лиц или утягивала его в темноту и смеялась, глядя в его наверняка растерянное и злое лицо. Внезапно появлялась в сюжете любого видения, словно так было и нужно. А порой – снилась откровенно голой, скользила к нему на колени и целовала, не встречая никакого сопротивления, потому что видениями со своими истинными управлять никто из колдунов или ведьм не мог.
Бен злился. Жизнь, которая была так дорога ему, летела в полную задницу. Стелла не понимала, почему он не мог банально заняться с ней любовью, но терпела и отмалчивалась, а он ощущал – предназначение брало за горло, перекрывая кислород. Чертово предназначение, которое парень чувствовал всей кожей, хотя избегал встреч с Келли даже когда заглядывал на чашку кофе к Биллу и Синди. Все-таки бросить названого брата и его семью Бен никак не мог, он любил их. Билли фактически его вырастил. Иногда с ним приходила и Стелла, которая так наивно полюбила его близких, словно они были ее собственной семьей.
От этого было еще больнее.
– Эй, Билли, смотри, как я могу! – В тот день Бен умудрился поднять в воздух целый англо-французский словарь и страшно гордился собой. Ему было пять, Биллу – двенадцать, и он, в отличие от Бена, умел уже многое. – Круто, да?
Кузен как раз возился с розой, которую выкинули на холод соседи. Шептал ей что-то, и цветок тянулся к нему всеми листьями, зеленел на глазах.
– Круто, мелкий. – Оглянувшись, он расплылся в одобрительной улыбке. – Тренируйся еще, и у тебя все будет чики-пуки!
Бен тогда так обрадовался, что уронил на пол словарь, едва не отдавив себе ногу, и бросился обнимать названого брата. Ближе Билли у него не было никого, хоть они и не были родными.
И теперь он чувствовал себя форменной сволочью.
Рождество стремительно приближалось, но еще ближе был Йоль, и отвертеться от присутствия на празднике не получалось. Бен «откололся» от клана, однако по-прежнему оставался его частью, был связан с Расселами-Квиннами нитями, что тянутся между членами семьи и опутывают их, привязывают друг к другу. И раз уж он приперся в Луизиану, придется и на Йоль притащиться.
Верховный ревностно чтил традиции.
Пока что Бен в душе не представлял, что скажет Стелле.
«Прости, дорогая, пойду праздновать праздник Колеса Года со своей ведьмовской семьей, не скучай тут без меня?»
И там будет Келли. Мелкой тоже от Йоля не отвертеться. Там будет Келли и бухло, и танцы на заднем дворе большого особняка Верховного в Садовом квартале – он-то мог себе этот дом позволить. И Бен думал: сможет ли держать руки при себе и сохранить в сердце мысли о Стелле, когда предназначение окончательно затянет петлю на его шее, сдавит и поволочет к Келли по земле, как обреченного на средневековую казнь?
Эта петля затягивалась на горле все туже с каждым днем, и парень чувствовал себя пленником с отсроченным приговором.
Что он сделает, если Богиня заставит его прикоснуться к Келс? Бенджамин уже обнял ее при первой встрече, и это касание отозвалось огнем, прокатившимся по венам. Она была такой маленькой и хрупкой, но ведьмовская сила, которую девушка унаследовала от Билла и Синди, пылала в ее крови. Откликнулась на зов его собственной.
В паху сладко заныло, и Бен выругался сквозь зубы.
Стелла давно спала, утомленная долгой дневной прогулкой – всю эту неделю Бен старался чем-нибудь занять ее с утра до самого вечера, чтобы жена вымоталась и не полезла к нему в штаны, – и он вздохнул. Хотелось забраться к ней в постель, прижаться к ее спине, ладонью обхватить упругую грудь, поцеловать любимую в шею и… трахнуть, наконец. Но парень знал: хренушки.
Закрыв глаза, он снова увидит Келли. Не знай Бен, как работает предназначение, он бы решил, что малявка еще и приворотного зелья ему плеснула на том ужине у Билла.
Лучше бы, в конце концов, это был приворот. С ним был бы шанс разделаться: на любое колдовство есть ответное. А против предназначения нет противоядия.
Чертова малявка.
Он скомкал один из черновиков. Утром ему предстояла встреча с Шайей Бернаром, а Бену все время казалось, будто его песни для альбома недостаточно хороши. Майкл все время говорил, что ему пора написать что-то другое, кроме од к Стелле – и зрителей «зацепит». Они любят какие-нибудь драмы, отраженные в песнях, как в кривом зеркале.
Девчонки уж точно любят. В меру драмы, в меру секса, в меру мятежности. Докинуть чего-то запретного, отчего у них трусы промокнут. Показать, что и он может быть, как Red Hot Chili Peppers или эти новенькие Oasis, которые нравились всем.
Как Бен это ненавидел!.. Нет, не музыку, а необходимость нравиться. Следить за тем, что слушают люди, чтобы вплетать в свои песни что-то новое, но не для собственного удовольствия, а ради позиций в Биллборде и ради людей, внезапно проникшихся новым жанром, этим гранжем. Изображать из себя кого-то, кем он не был. Бен ни в жизнь бы не стал так делать сам, но менеджмент жаждал заработка, который парень им дать пока что не мог. Черт, его даже в родном городе почти не узнавали, если не считать тех нескольких раз, что он дал автографы каким-то случайным фанатам!
Бену было девятнадцать, когда он приехал в Эл-Эй с гитарой за спиной и рюкзаком вещей наперевес. Он верил, что сможет покорить этот город, полыхающий огнями и пропитанный насквозь сексом и виски. Устроился работать в бар, сколотил «Tiger Lily». Видел, как поднимаются на музыкальный Олимп «Mötley Crüe» и «Guns’n’Roses».
Ему было двадцать два, когда их первые демо, записанные на коленке на деньги с продажи машины тогдашнего ударника, привлекли внимание лейбла. Бену едва стукнуло двадцать три, когда альбом внезапно оказался в чартах, но… не так высоко, как менеджеру бы хотелось.
Их любили, но недостаточно. Не до узнаваний лиц каждой собакой на улице. Только лишь музыки было недостаточно, а вписаться в эпоху глэма и хэви у Бена никак не получалось. Он не хотел носить длинные волосы, красить лицо и следовать моде. Поэтому лейбл в итоге от него отстал, но и надежды перестал питать.
Их все еще слушали, многие девчонки в Калифорнии хотели спать с ними и тусить на их концертах, их клипы крутили в телеке, только вот стадионные туры в 80-х оставались недостижимой мечтой. Возможно, для той эпохи «плохих мальчиков рок-н-ролла», обоссывающих чужие автобусы, они были недостаточно плохие. Или недостаточно чокнутые.
Порой Бен думал: если бы он не хлопнул дверью Верховному прямо в лицо и не сбежал из Биг Изи, быть может, ему было бы проще пользоваться своей силой? На что ему харизма и умение влюблять в свою музыку людей, если она так плохо работает вдали от клана?
Стеллу парень встретил случайно на одной из тусовок в Бель-Эйр[16] в 1993 году. Он уже и не помнил, на чьей. Слово за слово, и они уже трахались в одной из комнат чьего-то пафосного особняка на Элпайн-драйв, а наутро не захотели расставаться. И с тех пор от тусовок и прочей хрени его как отрубило. Бен больше не хотел быть таким, как другие. Он хотел быть собой.
Стелла была рядом, когда новый альбом получил еще меньший успех, а потом и вовсе скатился в чартах. Она сама выгребалась из ямы модельного бизнеса, где ее то и дело пытались выпихнуть на эротические съемки в «Плейбой» или «Пентхаус», а вокруг всегда оказывалась девчонка покрасивее или постройнее. Стелла выгреблась из этого дерьма незадолго до их свадьбы, оставив позади очередную унизительную для нее съемку в «Плейбое» как девушки месяца. В отличие от многих, она в журналы для дрочки не рвалась, а в моделинге разочаровалась.
Стелла была рядом. Она спасла Бена от страха, что он будет таким же, как отец. И как парень ей отплатил? А теперь Бен вел себя, как полный кретин.
И нужно было что-то с этим делать, но он не знал, что. До конца января уехать из Нового Орлеана парень не мог – Шайя Бернар хотел плотно взяться за «Tiger Lily», а такую возможность нельзя было упустить.
Значит, придется держаться.
Он потянулся за другим черновиком и взял гитару. Бен справится. Он должен.
– Это будет альбом или ода твоей жене или девчонке? – Шайя вздернул брови, откладывая черновики. – Я уже услышал одну песню, и, да, это был бы хороший трек… если бы ты собирался играть его на школьных выпускных, а не в эпоху «Nirvana» и «Alice In Chains».
Справиться с захлестнувшим раздражением Бену помогла мысль: он здесь не для того, чтобы вдрызг разосраться с крутым спецом, способным превратить грядущий альбом в конфетку. Только вот слова саундпродюсера звучали так, будто в конфеточную обертку Бен пытается завернуть кусок дерьма. Даже если тот был прав, это бесило.
– Что плохого в песнях про жену? – Он одной рукой сгреб свои тексты с наспех набросанными аккордами и запихнул в кофр с гитарой, изо всех сил стараясь не показывать, как недоволен.
Шайя Бернар усмехнулся. Поднялся с диванчика в студии, на котором они с Беном разбирались в его заметках, завел руки за спину, хрустнув суставами.
– Ничего. Только никому это не интересно в наше время. Все хотят видеть твою боль, а не твое счастье, парень. Все хотят знать, где у тебя шрамы. Насколько они глубоки и насколько тебе чертовски больно, если их ковырять. Так дай им то, что они хотят. Найди, что у тебя болит. Бухло, шлюхи, проблемы с родителями? Сойдет все, если будешь искренен.
«Вы даже не представляете, – хотелось ответить Бену. – Вы, черт возьми, даже не представляете, что у меня болит!»
И насколько сильно.
У него болело сердце, где за каждым шрамом скрывались крики отца и стоны матери; скрывался алкоголь, к которому он пристрастился в пятнадцать, пока играл рок-н-ролл в местных барах для пьяных туристов. У парня болела душа, которую вырывало из тела связью с Келли и необходимостью врать женщине, которую он любил. Той самой, песни о которой этот напыщенный придурок в шляпе забраковал. У него «болело» из-за Билла и Синди, из-за всего, от чего он отказался ради свободы… чтобы снова ощутить сдавливающую шею петлю, стоило вновь ступить на улицы Биг Изи.
Но Шайи Бернара это не касалось. Как не касалось вообще никого.
Того, что хотел видеть этот знаменитый на всю Америку саундпродюсер, у Бена сейчас не было. Или?..
– Есть… кое-что, – хрипло выдавил он из себя, еще одним усилием воли загоняя внутрь злость, густо перемешанную с болью.
Кое-что про Келли.
Кое-что, способное причинить боль его жене, но, возможно, еще и облегчить его собственную.
– Показывай. – У Шайи вспыхнула в глазах искра любопытства. – Это в твоих же интересах.
В интересах Бена было бы никогда и нигде эту песню не исполнять. Но жить только своим эгоизмом, когда «Tiger Lily», его детищу, грозило потерять контракт с лейблом, он не мог. И Бенджамин понимал, что должен слушаться, если не хочет, чтобы и он, и парни потеряли все. Буквально утром Бен звонил им в Калифорнию, ребята были полны энтузиазма. Как он мог их подвести?
Бен мог бы воспользоваться своей силой. Здесь, в Ноле, она снова пустилась по его венам, и Бен чувствовал, как магия наполняет его. Пришлось бы потратиться немного, но у него бы получилось очаровать Шайю и заставить того «оценить» их песни, которые мужчина забраковал. Только Бен хорошо знал цену такой магии.
Ему пришлось бы постоянно поддерживать ее. Сначала с Бернаром, потом – с другими, которым бы его песни, возможно, не понравились бы без воздействия этой силы. Приходилось бы постоянно следить за их навязанной любовью. И это при условии, что он вообще смог бы навязать ее.
Нет. Он добьется популярности сам, не используя силу для того, чтобы его музыку любили. Хватает, что многие бабы вешаются на него самого и лезут в штаны, а «Tiger Lily» должны любить за то, что они крутые. И за то, что у них охрененные песни. Если для этого нужно слушаться Шайю Бернара, Бен будет. В конце концов, Шайя разбирается лучше, и свое мнение придется прикрутить.
Сила кипела в крови, умоляя выпустить ее, однако Бенджамин давно научился держать ее в узде. Еще когда ему было четырнадцать, и на него заглядывались взрослые туристки, приходящие в магазинчик Расселов-Квиннов – он уже тогда хоть и был невысоким, но успел раздаться в плечах, а черты лица из мягких и детских становились тверже и жестче. Ясное дело, никто из них не смел подкатывать к нему, зато глазки строили охотно. Каждая. Только вот Бен прекрасно понимал: это не его неотразимость делает с ними такое, а сила.
Стоило уехать в Эл-Эй – и сила ослабла, но не пропала совсем. Сейчас же, вернувшись в Биг Изи, он вновь ощутил ее в себе. Чувствовал, как женщины смотрели на него на улицах, и только идущая с ним за руку Стелла останавливала их. Некоторых, впрочем, не «тормозила» и его женщина, и как только любимая отходила, чтобы взглянуть на очередную безделушку или на очередной хорошенький, по ее мнению, дом, как чужое внимание активизировалось опять.
Буквально вчера, пока они сидели в баре, Стелле было достаточно лишь скрыться на пять минут в туалете, как на ее место подсела девушка. Довольно красивая, со светлыми волосами и пухлыми губами, она строила ему глазки напропалую и рассказывала, что видела его в телеке. И ему это так надоело, что парень просто отсел подальше. Кажется, она даже не обиделась, но салфетка с номером ее телефона осталась лежать на столе. Настроение было испорчено.
К черту. Он заставит любить его музыку, а не лицо.
«Тебе все равно придется выпускать жалкие остатки силы на концертах, – ухмыльнулось его «второе», злобное «я». То самое, которое заставляло его порой думать: как много женщин было бы у его ног, если бы он отпустил себя. – Слишком много вокруг конкурентов, те же «Oasis» или «Red Hot Chili Peppers», о которых говорит Шайя… Тебе не двадцать уже, Бен Рассел. Ты скоро будешь старпером, как «Пестрые»[17] или «Ганзы»[18].»
Не слушать его «темное я» всегда было сложнее всего, но Бен справился и теперь.
Подтянув гитару на колени, он подкрутил колки, взял на пробу пару аккордов. Шайя ждал, присев на подлокотник дивана и скрестив руки на груди.
Образ Келли снова всплыл под зажмуренными веками. Бен с удовольствием сжал бы руки у нее на горле, чтобы не думать… не представлять… не хотеть. Если бы ему это помогло. Если бы он смог выкинуть малявку из головы! Хотя какая она уже теперь малявка.
Эта песня была его болью, ноющей за ребрами. Кровью, которой сочилась их связь. Предназначением, которое он ненавидел. Его желанием и его гневом на самого себя и на Богиню. Хотелось разбить гитару о пол, но Бен продолжал петь и зажимать пальцами струны, надеясь, что не сорвет мозоли до мяса.
И, наверное, он сумел выразить это в голосе, в самой песне, что Шайя подался вперед, прислушиваясь, и его лицо было уже… другим. Бен знал, что ему понравится. Знал еще до того, как взял первый аккорд, и боялся этого.
– То, что нужно. – Он расплылся в ухмылке. – Не знаю, что это за Эвридика для твоего Орфея, но это понравится людям. Они очаруются этим так же, как очаруются Беном Расселом, как очаруются его болью и его жаждой.
Эвридика? Ну, как бы не так!
Келли была его Гекатой, сумевшей проклясть. И теперь он должен был рассказать об этом всему миру, чтобы они смогли полюбить их группу без его силы.
«Никто не будет любить тебя без твоей силы, идиот. Разве в Эл-Эй ты еще этого не понял? А потом ты сдохнешь».
Может и сдохнет, зато на своих условиях.
– Я понял. – Он поднялся, положил гитару в кофр. – Сколько у меня времени?
Бернар почесал заросший щетиной подбородок:
– Недели тебе хватит? Запишем первые демо с гитарой и голосом перед Рождеством.
Бен кивнул. У него не было выбора.
– У каждого Орфея должна быть своя Эвридика, – сказал Шайя ему в спину. – Твой потенциал куда больше, чем ты думаешь, Бен Рассел, но ты его почему-то сдерживаешь. Прекращай это дело.
Оказавшись на улице, Бен провел рукой по лицу. На висках выступил пот.
«Если бы вы знали, – подумал он горько. – Если бы вы только знали…»
В последнее время Бен был отстраненным, и Стелла чувствовала это сердцем. Даже сейчас, вернувшись из студии этого своего крутого продюсера, он ничего не сказал, только поцеловал ее так, будто не мог надышаться, и скрылся в спальне с гитарой в руках.
Наверное, ему отказали. Или попросили написать что-то еще. Стелла не очень-то понимала законы музыкального шоу-бизнеса, но знала, что работает оно примерно так же, как в моделинге: если то, какой ты есть, недостаточно подходит, приходится переделывать. В случае Бена – музыку. В ее случае – саму себя.
Только вот если бы все дело было только в этом продюсере!.. Отстраненность Бена Стелла почувствовала еще вечером после ужина с его семьей. Расселы-Квинны ей даже понравились. Они были странными, но очаровательными, и даже этот их родственник, Адам, не вызывал у нее неприязни. Зато Бен встал на дыбы, как норовистая лошадь. И с тех пор к семье Стеллу почти не звал. Что же случилось?..
Она чувствовала: что-то произошло в тот вечер. Что-то важное.
А еще девушка видела, что его приемная племянница, – не та, что была такой милой и расспрашивала ее о Калифорнии и о работе моделью, а другая… Кажется, ее звали Келли? Смотрела на Бена так, будто он принадлежал ей. Стелла не обратила бы на это внимания, – видит Бог, на Бена огромное количество женщин обливается слюной, даже среди ее подруг! – но своего мужа она тоже очень хорошо знала.
На Келли – или Кейт? – он смотрел точно так же. Смотрел… смотрел… смотрел… как не смотрел ни на одну девушку с тех пор, как на той вечеринке предложил Стелле выпить и больше с ней не расставался.
Еще за ужином у нее в животе кольнуло холодом. Женским чутьем, которое у нее всегда было в полном порядке, Стелла почуяла: что-то не так между ее мужем и этой девочкой. Что-то сильно не так. Но спрашивать не стала, понимая, что Бен вряд ли признается. Она решила наблюдать. И, возможно, Бен догадался о ее чуйке, потому что поводов больше не давал. Но девушка чувствовала. И ревность все сильнее разъедала ее сердце.
Ужин стыл на столе. Она даже сбегала в каджунский ресторанчик чуть ниже по улице и прихватила вкуснейшее этуфе с креветками, но Бен все никак не спускался. Стелла прекрасно слышала, как он расхаживает над ее головой, выходит покурить на балкончик-террасу, и девушка могла представить, как муж закуривал, облокотившись на перила, смотрел на Французский квартал и думал, а потом снова возвращался к своим песням.
Ни одна из которых не была о ней. Стелла это знала. И зачем только они приехали…
На мгновение у нее сжалось горло и слезы подступили к глазам. Всю жизнь она пыталась быть достойной, хотела, чтобы ее любили. Девушку любили, да не так. Ее хотели трахать, хватали за задницу на пробах для показов. Стелле подмигивали фотографы, ее уговаривали на обнаженные съемки, а девушке было мерзко и хотелось ножом разрезать себе лицо и грудь. Бен был первым, кто увидел в ней Стеллу, а не во-о-он ту красотку, с которой хотелось покувыркаться. И теперь муж ускользал от нее.
Нет. Она не позволит.
– А что, ужин уже готов? – Наверху хлопнула дверь. Бен свесился вниз с перил. – Сейчас спущусь! Прости, детка, заработался. – Голос у него был почти спокойным, лишь слегка охрипшим от сигарет. Или не от сигарет?..
Стелла быстро вытерла слезы. Она не будет об этом думать. Подумает потом. И удержит его. Обязательно удержит.
– «Сосуд» почти готов. Скоро сможет принять в себя духа и сделать все, что нужно. «Сосуд» слаб и не знает себя, а значит, не будет сопротивляться.
Геде Нибо в зеркале усмехнулся:
– Славная работа, славная. – Он хотел выбраться в люди и выпустить своих духов.
Дух хотел оказаться на улицах Нового Орлеана, пить ром, карать и миловать щелчком пальцев и видеть, как люди умоляют его о милости или о помощи, обретшие, наконец, возможность обращаться к нему напрямую. Видеть, как он вытаскивает из могилы их близких и возвращает родных да любимых.
Что ж, воля Геде Нибо – закон для нее, а награда будет хороша.
Награда будет стоить всего.