Братья встают, мы одалживаем у соседей лодку и плывем порыбачить. Вылавливаем несколько скумбрий на ужин. Когда ближе к вечеру мы возвращаемся на берег, я осмеливаюсь прыгнуть в море, несмотря на лютый холод. А потом наступаю на морского ежа и кричу от дикой боли.

— Что, познакомился с морским ежом? Ну, все когда-нибудь случается в первый раз. И вообще, если ты не знал, морские ежи обитают только в чистой воде, — усмехаются Хрвое и Давор, слова поддержки от которых я надеялся услышать в свой адрес, а никак не в адрес колючих гадов, которые по-хорватски называются «morski jež» — произносится как «моррски ёщщ», с угрожающе раскатистым «р» и злокозненно шипящим «щ». Услышав этот набор звуков, человек уже не может сказать, что его не предупредили об опасности тварей, которые носят такое имечко.

Хрвое поливает мне ногу уксусом и пинцетом вытаскивает колючки. Нога болит несколько дней, но в итоге все заканчивается благополучно.

Ана дает о себе знать через день после нашего телефонного разговора. Я возвращаюсь в Загреб, мы переписываемся и перезваниваемся. Я дуюсь. Ана ставит мне в упрек, что я только отвечаю на ее звонки и сообщения, сам же никогда не выхожу на связь первым. Я отвечаю ей, что чувствую себя неуверенно.

Мы снова встречаемся. Вместе проводим выходные. Три ночи подряд я сплю у нее.

— Ну вот, теперь давай у тебя поживем, — радостно говорит Ана в пятницу, когда мы встречаемся в «Кривом пути». С собой у нее вещей на три дня.

Мы вместе идем на концерт, на день рождения, ужинаем в ресторане, гуляем, работаем помаленьку, валяемся на диване и в кровати.

Она рассказывает мне о депрессии, которая преследует ее с детства. Признается, что врет матери по телефону, будто работает, а на самом деле лежит в постели и не может заставить себя пошевелиться.

«Теперь все пойдет на лад», — думаю я. Три дня и две ночи дела и впрямь идут превосходно. Черепки моего доверия снова склеиваются в единое целое. На третью ночь Ана разбивает его вдребезги. Мы ссоримся из-за какой-то ерунды. Накануне вечером кто-то из нас приревновал другого. Она в чем-то меня обвиняет, в чем конкретно, я понять не могу, но все равно прошу прощения.

Ана судорожно всхлипывает. Я хочу обнять ее. Она отталкивает меня.

Я не запоминаю, что она говорит на этот раз. Кажется, она сомневается, что готова к длительным отношениям.

Мы миримся. Я прикасаюсь к ней.

— Не трогай меня!

В эти выходные я прихожу к выводу, что должен бежать. За поведением Аны угадывается нечто зловещее. Но я остаюсь, приближаюсь к ней, позволяю оттолкнуть себя, держу дистанцию, возвращаюсь, и… Ана снова закрывается в своем пузыре, где есть место лишь для нее одной.